Седативный лимб
Топча мрачные переулки самых светлых городов человек чувствует себя ничтожеством, но топча самые чистые и солнечные участки земли будет ли человек чувствовать себя Богом?
Богом Чарли себя не чувствовал никогда, но и боялся признать себя ничтожеством. Он сбегал от самого себя, не понимая, кем является на самом деле, забыв о том, каким был или должен быть. Это было больно, удушающе больно для него, как самое большое напоминание о его слабости перед судьбой.
Весеннее солнце, заливающее тротуар, казалось Чарли слишком беспардонным - оно не оставляло теней, где можно было бы укрыться. Ярко, красочно и тепло - раньше, ему рассказывали, что он обожал такую погоду. Сейчас, вспоминая о шрамах, оставленных на нём болезненным воспоминанием, Чарли боялся даже представить что будет летом, когда все будут бегать в майках или вовсе без них. Он боялся своих шрамов. Боялся себя и своего прошлого, потому что не помнил. Не мог вспомнить кто он. Не мог вспомнить чем он занимался, что ему нравилось. Это просто уморительно, кому расскажешь - не поверит! Не помнить кто ты есть - самый болезненный способ саморазрушения.
Когда парень зашёл в здание, в голову ударила прохлада кондиционера и запах хлорки. Тут было стерильно чисто, не смотря на то, сколько людей здесь проходили. Хлорка въедалась в рецепторы, обещая безопасность, но на деле лишь подчеркивая болезненность этого места. Чарли шел по кафелю, и звук его собственных шагов казался ему слишком громким, почти обвиняющим. Стало как-то обманчиво спокойно - привычно что-ли.
Он остановился перед дверью с табличкой "Доктор Эшли". Глубокий вдох.
- К чёрту, к чёрту! Нахер, никуда я не пойду! - голос парня сорвался на хриплый шопот. Кого именно он отговаривал было неясно, но любой, проходящий мимо, подумал что он сбежал из психдиспансера: он был возбуждён и неуравновешен, взлохмачен и измучен сомнениями. Руки Чарли начали дрожать, как только он прикоснулся к холодному металлу ручки.
Пальцы соскользнули с холодного металла, но в следующую секунду дверь плавно поддалась внутрь. Тихий щелчок механизма прозвучал в стерильном коридоре как выстрел.
Шафран и дорогая кожа. Аромат Эшли - стерильный, высокомерный, пахнущий властью и закрытыми дверями. Он не давал дышать так же свободно, как морской бриз Эмили, он диктовал свои правила еще до того, как хозяйка кабинета произносила первое слово. Но только для него она становилась мягкой и успокаивающей - как мать, беспокоящаяся за своего сына.