Глава 2. Соучастница

Элизабет Лэнгли.

1992 год.
Энтони работал следователем. Я знала это всегда — его профессия была частью его личности так же, как сдержанность и привычка всё контролировать. Он умел задавать вопросы так, что люди начинали сомневаться в собственных воспоминаниях, умел смотреть — долго, внимательно, будто вскрывая слой за слоем. В детстве мне казалось, что рядом с ним невозможно солгать. Позже я поняла: рядом с ним невозможно быть собой.

Именно он предложил мне работу.

— Тебе нужен стабильный старт, — сказал Энтони, листая бумаги у себя в кабинете. — Я могу устроить тебя в отдел. Документооборот, аналитика, помощь по делам. Ничего опасного.

Он говорил спокойно, уверенно, так, будто решение уже принято. Я колебалась. Внутри было странное чувство — смесь радости и тревоги. Работать рядом с ним означало быть еще ближе. И в то же время — ещё сильнее попасть в его поле влияния.

— Это хорошая возможность, Элизабет, — добавил он, подняв на меня взгляд. — Я не стал бы предлагать, если бы не был уверен, что ты справишься.

И я согласилась.

Сначала мне казалось, что это шанс доказать свою самостоятельность. Я старалась изо всех сил: задерживалась допоздна, вникала в дела, училась читать отчёты, замечать детали. Коллеги относились ко мне настороженно — слишком очевидно было, чья я. Я слышала шёпот за спиной, ловила взгляды, но Энтони говорил, что это не имеет значения.

— Они просто завидуют, — сказал он однажды. — Ты здесь потому, что заслужила.

Но со временем я поняла, что моя работа не принадлежит мне полностью.

Он проверял мои отчёты тщательнее, чем чужие. Исправлял формулировки, указывал, как правильно думать. Если я предлагала свою версию, он либо молча переписывал всё заново, либо говорил, что я «слишком эмоционально воспринимаю факты». На совещаниях он мог перебить меня, закончить фразу за меня, будто я не имела права на собственный голос.

А дома работа не заканчивалась.

Он задавал вопросы — много, чересчур много. Спрашивал, что я заметила, что подумала, какие выводы сделала. И если мои ответы не совпадали с его видением, он хмурился. Иногда становился холодным. Иногда — чрезмерно ласковым, словно пытался сгладить то, что только что отнял.

— Эта работа требует жёсткости, — говорил Энтони. — Не все к этому готовы. Я просто хочу, чтобы ты не сломалась.

Но я ломалась. Медленно и незаметно.