36

Клэр проснулся на рассвете; серый рассвет крался, как человек,

замешанный в преступлении. Клэр увидел камин с холодной золой, стол,

накрытый к ужину, и две рюмки с вином, - вино уже не искрилось и

подернулось пленкой; увидел стул Тэсс, не занятый теперь, свой стул и

другую мебель, которая, казалось, в чем-то оправдывалась и задавала

невыносимый вопрос: что же теперь делать? Сверху не доносилось ни звука,

но через несколько минут раздался стук в наружную дверь. Он вспомнил, что

должна прийти жена крестьянина, жившего по соседству, которая нанялась им

прислуживать.

Присутствие постороннего человека в доме было бы теперь крайне

неуместно, и Клэр, уже одетый, открыл окно и сказал ей, что сегодня утром

они обойдутся без ее помощи. Она принесла кувшин с молоком, и он попросил

поставить его у двери. Когда матрона удалилась, он отыскал в сарае дрова и

быстро развел огонь. В кладовой нашлись яйца, масло, хлеб, и Клэр

приготовил завтрак, - жизнь на мызе научила его хозяйничать. Дрова пылали

в камине, и дым вырывался из трубы, словно увенчанная лотосом колонна;

местные жители, проходя мимо, видели дым, думали о новобрачных и

завидовали их счастью.

Энджел еще раз оглядел комнату, подошел к лестнице и обычным своим

тоном сказал:

- Завтрак готов.

Открыв входную дверь, он вышел на свежий утренний воздух. Когда через

несколько минут он вернулся, Тэсс уже спустилась в гостиную и машинально

переставляла посуду. Она была совсем одета и, должно быть, оделась раньше,

чем он ее окликнул, так как с тех пор прошло минуты две-три. Волосы она

закрутила большим узлом на затылке и надела одно из новых платьев -

бледно-голубое шерстяное, с белой оборкой у ворота. Казалось, лицо и руки

ее застыли, - вероятно, она долго просидела одетая в холодной спальне.

Подчеркнуто вежливый тон Клэра, когда он ее окликнул, пробудил в ней на

секунду проблеск надежды, но достаточно ей было взглянуть на него, чтобы

надежда угасла.

От пламенного чувства влюбленных осталась только зола. Острая боль

вчерашнего вечера уступила место тяжелой апатии; казалось, ничто не могло

снова вернуть им способность чувствовать.

Он заговорил с ней спокойно, и она отвечала так же сдержанно. Наконец

она подошла к нему и начала пристально всматриваться в его резко

очерченное лицо, словно забыв, что ее собственное лицо может служить

объектом наблюдения.

- Энджел! - сказала она и умолкла, слегка прикоснувшись к нему

пальцами, как будто едва могла поверить, что здесь перед ней находится

человек, который был когда-то ее возлюбленным. Глаза ее не потускнели,