Глава 10. Ночные откровения

Переодевшись в пижаму, я устроилась в постели и прижала к груди тяжелый кожаный переплет. От него пахло сухой полынью и старыми тайнами. «Может, сегодня откроется что-то новое», — подумала я с замиранием сердца, перелистывая страницы, которые с каждым днем становились всё более «разговорчивыми». Пальцы скользнули по шершавой бумаге и вдруг наткнулись на неровный, будто рваный край листа. Вот оно. Не рецепты, а откровения. Исповедь:

"Запись от 17 октября 1983 года."

Страница дышала болью. Строчки рассекали бумагу неровными, судорожными зигзагами. Чернила легли густыми, чёрными кляксами — слезами отчаяния, — а рядом выведены бледные, торопливые буквы, будто спешащие убежать от собственного смысла. Твёрдая рука Бажены здесь сбивалась и дрожала. Почерк, обычно твёрдый и уверенный, здесь сбился.

"Он не вернулся.

Сегодня ночью небо над Гридневым раскололось. Не грозой — тишина была хуже грома. Тишина, что кричала ледяной пустотой, выедающей душу. Мы со Светозаром выскочили на порог, и мир перевернулся. Небо проваливалось, уступая место не-чему-то. Не туче, не тени. Это была сама Пустота, обретшая форму и голод. Она не плыла — она расползалась, как чернильная клякса, и там, где она проходила, гас не только свет фонарей. Там гас звук. Цвет. Сам воздух становился безвкусным и мёртвым.

Лада плакала на пороге. Я бросилась к ней, а он... он остался. Стоял на том самом месте, где мы когда-то поклялись друг другу под старым дубом. Я кричала ему, чтобы бежал, чтобы не лез.

Он обернулся. Всего на миг. И улыбнулся. Такой знакомой, своей тихой, спокойной улыбкой, которая всегда значила: «Всё в порядке, Бажа. Я всё улажу». А потом... Потом он не стал бежать. Он разорвал на груди рубаху, и на теле его загорелись древние знаки, те, что он показывал только мне. Он не стал бросаться в бой. Он... раскрыл объятия. Как будто встречал долгожданного гостя. Или провожал дорогого друга.

Эта Тень, эта Пустота — она вся хлынула в него. Вобралась, как вода в сухую губку. Он стоял, впитывая её в себя, а его плоть светилась изнутри адским, нездешним светом — фиолетовым, как синяк на теле мира. Он горел, гася тьму собой.

Он не кричал. Он смотрел на меня. До самого конца. Потом свет погас. И он упал. Просто упал на траву, как подкошенный колос. А та Тень... её не стало. Он высосал её всю. Всю до капли. Я подбежала, держа на руках обезумевшую Ладу. Он был ещё теплым. И на его лице не было ужаса. Был покой. И та же улыбка. Он знал. Знал, что делает.