7
На другой день Агафья Матвеевна дала Штольцу свидетельство, что она никакой денежной претензии на Обломова не имеет. С этим свидетельством Штольц внезапно явился перед братцем.
Это было истинным громовым ударом для Ивана Матвеевича. Он вынул документ и показал трепещущим средним пальцем правой руки, ногтем вниз, на подпись Обломова и на засвидетельствование маклера.
— Закон-с, — сказал он, — мое дело сторона; я только соблюдаю интересы сестры, а какие деньги брали Илья Ильич, мне неизвестно.
— Этим не кончится ваше дело, — погрозил ему, уезжая, Штольц.
— Законное дело-с, а я в стороне! — оправдывался Иван Матвеевич, пряча руки в рукава.
На другой день, только что он пришел в присутствие, явился курьер от генерала, который немедленно требовал его к себе.
— К генералу! — с ужасом повторило все присутствие. — Зачем? Что такое? Не требует ли дела какого-нибудь? Какое именно? Скорей, скорей! Подшивать дела, делать описи! Что такое?
Вечером Иван Матвеевич пришел в заведение сам не свой. Тарантьев уже давно ждал его там.
— Что, кум? — спросил он с нетерпением.
— Что! — монотонно произнес Иван Матвеевич. А как ты думаешь, что!
— Обругали, что ли?
— «Обругали!» — передразнил его Иван Матвеевич. — Лучше бы прибили! А ты хорош! — упрекнул он. — Не сказал, что́ это за немец такой!
— Ведь я говорил тебе, что продувной!
— Это что: продувной! Видали мы продувных! Зачем ты не сказал, что он в силе? Они с генералом друг другу ты говорят, вот как мы с тобой. Стал бы я связываться с этакими, если б знал!
— Да ведь законное дело! — возразил Тарантьев.
— «Законное дело»! — опять передразнил его Мухояров. — Поди-ко скажи там: язык прильпне к гортани. Ты знаешь, что генерал спросил меня?
— Что? — с любопытством спросил Тарантьев.
— «Правда ли, что вы, с каким-то негодяем, напоили помещика Обломова пьяным и заставили подписать заемное письмо на имя вашей сестры?»
— Так и сказал: «с негодяем?» — спросил Тарантьев.
— Да, так и сказал...
— Кто же это такой негодяй-то? — спросил опять Тарантьев.
Кум поглядел на него.
— Небойсь, не знаешь? — желчно сказал он. — Нешто не ты?
— Меня-то как припутали?
— Скажи спасибо немцу да своему земляку. Немец-то все пронюхал, выспросил...
— Ты бы, кум, на другого показал, а про меня бы сказал, что меня тут не было!
— Вона! Ты что за святой! — сказал кум.
— Что ж ты отвечал, когда генерал спросил: «Правда ли, что вы там, с каким-то негодяем»?.. Вот тут-то бы и обойти его.
— Обойти? Обойдешь, поди-ко! Глаза какие-то зеленые! Силился, силился, хотел выговорить: «Неправда, мол, клевета, ваше превосходительство, никакого Обломова и знать не знаю: это все Тарантьев!..» — да с языка нейдет; только пал пред стопы его.
— Что ж они, дело, что ли, хотят затевать? — глухо спросил Тарантьев. — Я ведь в стороне; вот ты, кум...
— «В стороне»! Ты в стороне? Нет, кум, уж если в петлю лезть, так тебе первому: кто уговаривал Обломова пить-то? Кто срамил, грозил?..
— Ты же научил, — говорил Тарантьев.
— А ты несовершеннолетний, что ли? Я знать ничего не знаю, ведать не ведаю.
— Это, кум, бессовестно! Сколько через меня перепало тебе, а мне-то всего триста рублей досталось...
— Что ж, одному все взять на себя? Экой ты какой ловкий! Нет, я знать ничего не знаю, — говорил он, — а меня просила сестра, по женскому незнанию дела, заявить письмо у маклера — вот и все. Ты и Затертый были свидетелями, вы и в ответе!
— Ты бы сестру-то хорошенько: как она смела против брата идти? — сказал Тарантьев.
— Сестра — дура; что с ней будешь делать?
— Что она?
— Что? Плачет, а сама стоит на своем: «Не должен, дескать, Илья Ильич, да и только, и денег она никаких ему не давала».
— У тебя зато есть письмо на нее, — сказал Тарантьев, — ты не потеряешь своего...
Мухояров вынул из кармана заемное письмо на сестру, разорвал его на части и подал Тарантьеву.
— На вот, я тебе подарю, не хочешь ли? — прибавил он. — Что с нее взять? Дом, что ли, с огородишком? И тысячи не дадут: он весь разваливается. Да что я, нехристь, что ли, какой? По миру ее пустить с ребятишками?
— Стало, следствие начнется? — робко спросил Тарантьев. — Вот тут-то, кум, отделаться бы подешевле: ты уж, брат, выручи!
— Какое следствие? Никакого следствия не будет! Генерал было погрозил выслать из города, да немец-то вступился, не хочет срамить Обломова.
— Что ты, кум! Как гора с плеч! Выпьем! — сказал Тарантьев.
— Выпьем? Из каких это доходов? На твои, что ль?
— А твои? Сегодня, поди, целковых семь забрал!
— Что-о! Прощай доходы: что генерал-то сказал, я не договорил.
— А что? — вдруг опять струсив, спросил Тарантьев.
— В отставку велел подать.
— Что ты, кум! — выпуча на него глаза, сказал Тарантьев. — Ну, — заключил он с яростью, — теперь обругаю же я земляка на чем свет стоит!
— Только бы тебе ругаться!
— Нет, уж обругаю, как ты хочешь! — говорил Тарантьев. — А впрочем, правда, лучше погожу; вот что я вздумал; слушай-ко, кум!
— Что еще? — повторил в раздумье Иван Матвеевич.
— Можно тут хорошее дело сделать. Жаль только, что ты съехал с квартиры...
— А что?
— Что! — говорил он, глядя на Ивана Матвеевича. — Подсматривать за Обломовым да за сестрой, какие они там пироги пекут, да и того... свидетелей! Так тут и немец ничего не сделает. А ты теперь вольный казак: затеешь следствие — законное дело! Небойсь, и немец струсит, на мировую пойдет.
— А что, в самом деле, можно! — отвечал Мухояров задумчиво. — Ты неглуп на выдумки, только в дело не годишься, и Затертый тоже. Да я найду, постой! — говорил он оживляясь. — Я им дам! Я кухарку свою на кухню к сестре подошлю: она подружится с Анисьей, все выведает, а там... Выпьем, кум!
— Выпьем! — повторил Тарантьев. — А потом уж я обругаю земляка!
Штольц попытался увезти Обломова, но тот просил оставить его только на месяц, так просил, что Штольц не мог не сжалиться.
— Кстати о хозяйке, — перебил его Штольц, — я хотел тебя спросить, Илья, в каких ты отношениях к ней...
Обломов вдруг покраснел.
— Что ты хочешь сказать? — торопливо спросил он.
— Ты очень хорошо знаешь, — заметил Штольц, — иначе бы не от чего было краснеть. Послушай, Илья, если тут предостережение может что-нибудь сделать, то я всей дружбой нашей прошу: будь осторожен...
— В чем? Помилуй! — защищался смущенный Обломов.
— Ты говорил о ней с таким жаром, что, право, я начинаю думать, что ты ее...
— Любишь, что ли, хочешь ты сказать! Помилуй! — перебил Обломов с принужденным смехом.
— Так еще хуже, если тут нет никакой нравственной искры, если это только...
— Андрей! Разве ты знал меня безнравственным человеком?
— Отчего ж ты покраснел?
— Оттого, что ты мог допустить такую мысль.
Штольц покачал с сомнением головой.
— Смотри, Илья, не упади в яму. Простая баба; грязный быт, удушливая сфера тупоумия, грубость — фи!..
Обломов молчал.
— Ну, прощай, — заключил Штольц. — Так я скажу Ольге, что летом мы увидим тебя, если не у нас, так в Обломовке. Помни: она не отстанет!
— Непременно, непременно, — уверительно отвечал Обломов, — даже прибавь, что если она позволит, я зиму проведу у вас.
— То-то бы обрадовал!
Штольц уехал в тот же день, а вечером к Обломову явился Тарантьев. Он не утерпел, чтоб не обругать его хорошенько за кума. Он не взял одного в расчет: что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение к грубости и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но с тех пор Тарантьев посещал его реже и притом бывал при других, и столкновений между ними не было.
— Здорово, земляк! — злобно сказал Тарантьев, не протягивая руки.
— Здравствуй! — холодно отвечал Обломов, глядя в окно.
— Что, проводил своего благодетеля?
— Проводил. Что же?
— Хорош благодетель! — ядовито продолжал Тарантьев.
— А что, тебе не нравится?
— Да я бы его повесил! — с ненавистью прохрипел Тарантьев.
— Вот как!
— И тебя бы на одну осину!
— За что так?
— Делай честно дела: если должен, так плати, не увертывайся. Что ты теперь наделал?
— Послушай, Михей Андреич, уволь меня от своих сказок; долго я, по лености, по беспечности, слушал тебя: я думал, что у тебя есть хоть капля совести, а ее нет. Ты с пройдохой хотел обмануть меня: кто из вас хуже — не знаю, только оба вы гадки мне. Друг выручил меня из этого глупого дела...
— Хорош друг! — говорил Тарантьев. — Я слышал, он и невесту у тебя поддел; благодетель, нечего сказать! Ну, брат, дурак ты, земляк...
— Пожалуйста, оставь эти нежности! — остановил его Обломов.
— Нет, не оставлю! Ты меня не хотел знать, ты неблагодарный! Я пристроил тебя здесь, нашел женщину-клад. Покой, удобство всякое — все доставил тебе, облагодетельствовал кругом, а ты и рыло отворотил. Благодетеля нашел: немца! На аренду имение взял; вот погоди: он тебя облупит, еще акций надает. Уж пустит по миру, помяни мое слово! Дурак, говорю тебе, да мало дурак — еще и скот вдобавок, неблагодарный!
— Тарантьев! — грозно крикнул Обломов.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя: ты теперь не пьян, в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду...
— Что вы, Михей Андреич, кричите так? — сказали хозяйка и Анисья, выглянув из-за дверей. — Двое прохожих остановились, слушают, что за крик...
— Буду кричать, — вопил Тарантьев, — пусть срамится этот олух! Пусть обдует тебя этот мошенник немец, благо он теперь стакнулся с твоей любовницей...
В комнате раздалась громкая оплеуха. Пораженный Обломовым в щеку, Тарантьев мгновенно смолк, опустился на стул и в изумлении ворочал вокруг одуревшими глазами.
— Что это? Что это — а? Что это! — бледный, задыхаясь, говорил он, держась за щеку. — Бесчестье? Ты заплатишь мне за это! Сейчас просьбу генерал-губернатору: вы видели?
— Мы ничего не видали! — сказали обе женщины в один голос.
— А! Здесь заговор, здесь разбойничий притон! Шайка мошенников! Грабят, убивают...
— Вон, мерзавец! — закричал Обломов, бледный, трясясь от ярости. — Сию минуту, чтоб нога твоя здесь не была, или я убью тебя, как собаку!
Он искал глазами палки.
— Батюшки! Разбой! Помогите! — кричал Тарантьев.
— Захар! Выбрось вон этого негодяя, и чтоб он не смел глаз казать сюда! — закричал Обломов.
— Пожалуйте, вот вам бог, а вот двери! — говорил Захар, показывая на образ и на дверь.
— Я не к тебе пришел, я к куме, — вопил Тарантьев.
— Бог с вами! Мне вас не надо, Михей Андреич, — сказала Агафья Матвеевна, — вы к братцу ходили, а не ко мне! Вы мне хуже горькой редьки. Опиваете, объедаете да еще лаетесь.
— А! так-то, кума! Хорошо, вот брат даст вам знать! А ты заплатишь мне за бесчестье! Где моя шляпа? Черт с вами! Разбойники, душегубцы! — кричал он, идучи по двору. — Заплатишь мне за бесчестье!
Собака скакала на цепи и заливалась лаем.
После этого Тарантьев и Обломов не видались более.