Глава 4. Вербное Потрясение

Я сидел перед открытым «Вордом» и пялился в пустой лист. Реферат нужно закончить к понедельнику, а я ещё даже не начал. Впрочем, есть ещё завтрашний день. Так что дайте мне хоть какой-нибудь повод, и я буду прокрастинировать. Хоть самый ничтожный. Любой.

Квакнуло новое уведомление.

«Го сегодня в Паучий? ВП играют. Вход бесплатный», – это Кара.

За эту неделю я разговаривал больше, чем за последние полгода суммарно. Мы садились вместе на лекциях, пару раз сходили гулять – погода как раз налаживалась – посидели на фудкорте, где я проел последние карманные. Ещё и проблемы со сном ушли (жаль, что ненадолго). Если бы у меня спросили, я бы сказал, что о большем и мечтать нельзя, но в глубине души снова хотел посетить «Паучий подвал». А один, без приглашения Кары, зайти бы туда не решился. Возможно, я бы даже не смог его найти. И дело даже не в топографическом кретинизме, просто я ещё не стал для него своим человеком.

«Пошли, – написал я, не раздумывая, – во сколько?».

«Начало в 11, но можно прийти пораньше».

Это немного остудило мой пыл. Мама считает, что одиннадцать вечера – как раз подходящее время для меня, чтобы быть дома. А если я припрусь среди ночи, ещё и напитавшись алкогольными ароматами от моих новых друзей... Хотя сама она не ночевала дома уже двое суток – мне будет, что предъявить.

Наверняка нашла очередного хахаля. Значит, квартира вот-вот заполнится громким басом, мужскими рубашками размера ХL, косматой бородой с застрявшими крошками и стонами по ночам. А через пару недель, от силы месяцев, всё закончится скандалом. На это время я был бы не прочь хоть на совсем поселиться в «Паучьем подвале». Только вряд ли Сирин и Ундине понравится эта идея. «А как бы к ней отнёсся Ловец?» – всплыл в голове неожиданный вопрос.

С Ловцом мне ещё предстоит наладить отношения. Если, конечно, наше краткое общение не было просто результатом эмоционального напряжения от концерта. Я достал из нижнего ящика прикроватной тумбочки маленький неаккуратный свёрток. Кроме него в ящике ничего не хранилось, словно я подсознательно не хотел «заражать» им другие свои вещи. Похоже на инкапсулированную занозу или паразита: организм хотел бы от неё избавиться, но не может, поэтому старается хотя бы оградить от себя. Также поступал мой мозг с воспоминаниями, которые оставил этот осколок и всё с ним связанное.

Но это был мой выбор – не выбрасывать его. Я доставал его и несильно, но ощутимо, сжимал в кулаке каждый раз, когда из телефонной трубки доносился знакомый голос: «Сын, ну ты же понимаешь... Ну таким уж человеком я был, зато теперь-то... Хоть ты-то не игнорируй меня, у тебя ж, в отличие от неё, мозги и сердце на месте...». Даже если я скормлю стекляшку Ловцу, в этом плане ничего не изменится. Зато в тумбочке освободится полка.

Кара предложила встретиться пол-одиннадцатого, и мне нужно было как-то убить время до выхода. Я лихо накопировал информации для реферата, уйдя с головой в работу, но иногда всё же косясь на перемотанный скотчем свёрток, ожидавший своего часа.

Когда я написал слово «Введение», и процесс снова застопорился, с работы вернулась мама. Она не стала переодеваться в домашнее, зато начала суетиться и заказала доставку еды. Плохой знак, очень плохой. Ну почему именно сегодня, зачем обязательно портить настроение перед концертом?

– Сегодня я тебя кое с кем познакомлю! – сообщила мама с наигранной радостью, примеряя новые серьги перед зеркалом в коридоре.

– Две недели, – бросил я.

– Чего две недели?

Прямо вижу, как она поджала губы.

– Исходя из моих расчётов, каждый новый кавалер задерживается на двадцать процентов меньше, поэтому отношения с этим продлятся что-то типа... Пятнадцать дней.

– Только попробуй при нём ляпнуть что-то подобное!

– Не переживай, я всё равно скоро уйду гулять.

– На ночь глядя?! – с каждой репликой она всё повышала голос, как и я, хотя на таком расстоянии мы и так друг друга прекрасно слышали.

– Мне вроде уже не двенадцать.

– А ведёшь себя именно так.

– Кто бы говорил!

– Куда собрался-то?

– В бордель. Со своими друзьями-нариками.

– Друзья? У тебя?! Как будто я поверю.

– Это говорит человек, у которого из социальных связей только случайные потра...

Меня перебил звонок в дверь.

– Заткнись!

Я, в общем-то, и так не собирался продолжать.

– Приве-етик. О-о, это мне?! – это она обращалась уже к пришедшему. Голос изменился, как будто секунду назад я разговаривал с другой женщиной.

Я знаю эту пьесу наизусть: сейчас будет «О-о-о, как мило! Мои любимые!» на очередной букет, который через пару дней отправится в мусорку. А может, серьги, бусы или брошку, которые через месяц отнесут в ломбард. А потом раздадутся низкий голос и слоновий топот.

По продолжительной паузе я понял, что что-то пошло не так. Через секунду мама появилась в дверях моей комнаты с растерянным видом и маленьким цветочным горшком в руке.

– Я пока на твой подоконник поставлю? На кухне и у хорошего меня места уже нет. а ему нужен тщательный уход, да и свет должен падать с той же стороны, придётся всё переставлять, но как же он догадался... – взволнованно бормотала она.

– Что за зверь? – я скептически покосился на торчащие из горшка стебельки и листики.

– Орхидея Зигопеталум Макулатум! – торжественно возвестила она.

– Но-но, сейчас кого-нибудь вызовешь из преисподней. Выглядит не так впечатляюще, как звучит.

– Ну разумеется, сейчас он не цветёт! Кто же будет пересаживать орхидею во время цветения!

Пока мама устраивала на подоконнике своего зигопеталума, я тихонько встал и вышел в коридор. Даже интересно посмотреть на такого же замороченного человека. К тому же, я до сих пор не услышал характерного топота и баса. Да и всё равно скоро выходить на встречу в «Подвал».

В коридоре среди обуви скромно притулились незнакомые кроссовки. Не огромные сапоги, не пафосные ботинки? Странно. Кажется, размер у них даже меньше моего. Я осторожно заглянул на кухню.

– Привет, много о тебе слышал. Меня зовут...

Я не запомнил его имени. Очевидно, я всё неправильно понял, потому что на кухне сидел молодой человек, возможно, мой ровесник, на полголовы ниже мамы. В толстовке и ярких носках с листьями каннабиса. Почему-то больше всего мой взгляд приковали именно носки.

– Вы, должно быть, мамин новый ученик? – высказал я очевидное предположение. Мама преподавала в университете и иногда оказывала услуги репетитора нерадивым студентам.

– Нет, мы познакомились в приложении для знакомств, я увидела в графе «хобби» разведение комнатных растений и... – быстро заговорила мама, словно оправдываясь.

Я медленно обернулся и посмотрел на неё – она как раз заходила в кухню. Потом снова уставился на этого студента-скейтера из «Тиндера».

– Это... Розыгрыш? – наконец выдавил я.

– Вот только не начинай... – знакомые интонации, первые звоночки истерики.

– Да господи, делайте, что хотите, мне-то какое дело! Выращивайте свои орхидеи, коноплю, мак, в следующий раз можешь привести школьника, чтоб было ещё веселее! Каждый дрочит, как хочет.

Студиозус Зигопеталум не растерялся, даже не изменился в лице, и явно хотел что-то ответить на мою тираду, но я уже вылетел в коридор. И правда, какое моё дело! Спасибо хоть, что не одногруппник! Как же эталонно у всех в этом доме едет крыша! Зато будет, что рассказать Ловцу в следующий раз, да ещё и привязать какой-нибудь сраный орхидейный листик. Я натянул кроссовки, набросил пуховик на плечи, сунув в карман свёрток с осколком, и захлопнул за собой входную дверь.

Мне расхотелось идти в «Подвал», видеть Кару и остальных, слушать «Вербное потрясение». На всякий случай я написал, что опоздаю, и около часа выгуливал свой гнев по району, разбрызгивая весеннюю жижу. Когда гнев превратился в глухое раздражение, я немного покачал его на качелях, вливая музыку себе в уши, как анестетик через капельницу.

Примерно без четверти одиннадцать я снова стал похож на человека. На пути попалась потрëпанная верба, уже выпустившая пушистые лапки. Несколько минут я тупо разглядывал их, затем осторожно пощупал и задумался, не отломать ли веточку на память. Вместо этого развернулся и пошёл в сторону автобусной остановки – от дома до «Паучьего подвала» путь всё-таки неблизкий.

Как ни странно, мне удалось отыскать вход в бар среди путаницы улочек. Каждый раз, когда казалось, что я заблудился, из полумрака выныривала смутно знакомая вывеска или характерный кривой поворот. Пожалуй, это хороший знак.

Выступление уже началось. Я даже не успел спуститься по лестнице, а взгляд уже приковала Верба, метавшаяся по маленькой сцене. В своëм экстравагантном одеянии она была похожа на цыганку, пиратку или ведьму. Еë сильный, яростный голос пах дурманящими колдовскими травами и ромом.

За барабанами возвышался Слэм, грозный, как горный тролль. Парень с разноцветными дредами походил на экзотическую птицу, которой гитара служила голосом (играть он был мастер, и звуки тоже выходили экзотические). Миниатюрный кудрявый паренëк играл на скрипке, но не как пай-мальчик, а как маленький демонëнок, которому некуда девать бешеную энергию.

Я споткнулся и чуть не упал с последних ступенек лестницы. Этого никто не заметил, потому что посетители либо неотрывно смотрели на сцену со своих мест, либо прыгали на пятачке перед ней. Сложно сказать, было ли в этот вечер больше или меньше людей, чем на «Депрессивном бессознательном», но на недостаток внимания ребята не могли пожаловаться. В прошлую пятницу Кара сказала, что я принëс им удачу – такой аншлаг и количество донатов у них впервые. Может, и «Потрясение» нашло себе человека-талисмана.

Невольно двигаясь в такт музыке, чтобы удобнее было пробираться сквозь толпу, я дошёл до столика с диваном, где развалилась четвёрка из «Депрессивного бессознательного». Уж не знаю, насколько они на тот момент были депрессивны, но к бессознательности шли уверенно: на столе столпились пустые шоты, бокалы и пивные кружки. Группа друзей представляла собой очень живописную композицию: грифон как раз помещался на самую продавленную часть дивана так, чтобы перекинуть ноги через подлокотник, а голову положить на колени Каре.

Глаза его были закрыты, он едва ли не мурлыкал – действительно, как тощий уличный кот. Кара была как раз такого роста, чтобы приклонить голову на плечо Серого и заглядывать снизу вверх ему в лицо. А её кисть прекрасно умещалась в руку Серого и переплеталась с ней пальцами. Кара улыбалась почти блаженно. Серый, он же Курт, рассказывал какую-то длинную и, судя по всему, очень смешную байку из жизни, потому что Радуга, которую он фамильярно обхватил за талию, то и дело заливалась мелодичным смехом. От смеха у неё на глазах выступили слёзы, и она вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая модные белые стрелки.

Я понаблюдал пару минут за этим коллективным существом из четырёх составляющих. Неделю назад, на сцене, я уже видел их такими, но тогда был восхищён, а сейчас вдруг испытал совсем не белую зависть. Я знал, как звучит их дружба. Но даже моя синестезия не могла подсказать, как она ощущается, потому что сам я никогда не испытывал ничего подобного. Хотел уже пойти попрыгать на танцпол, чтобы не быть пятым колесом, но тут Радуга потянулась за своим бокалом и заметила меня.

– О-о, какие люди! – улыбка Радуги стала ещё шире, и на мягких щёчках заметнее обозначились ямочки. – Иди, садись.

Сесть с её стороны явно лучше, чем со стороны Грифона, где он загадил весь подлокотник своими промокшими драными кроссовками, так что я принял приглашение. Кара по-прежнему не замечала меня, увлечённая историей Курта. Сощурив серые глаза и чуть прикрыв рот рукой, она наконец засмеялась, да так, что затряслись плечи, и вибрация ощущалась через спинку дивана.

Это был первый раз, когда я услышал смех Кары. Интересно, на что я вообще надеялся всю эту неделю, после того, как в пятницу впервые увидел её вместе с Куртом. То, как она побежала встречать его к лестнице «Подвала», то, как они чувствовали друг друга на сцене, «Я этого раздолбая с детства знаю»... А со мной её связывает пара прогулок, пара разговоров о сериалах и музыкальном вкусе, один поход в фудкорт и отчаянные взгляды на лекциях. Просто однокурсник, которого из жалости притащили в любимый бар... а он даже не пьёт.

– Расскажешь о себе? – спросила Радуга и посмотрела на меня сквозь бокал, ожидая ответа.

– Ну, мы с Карой однокурсники, но у нас немного разные направления. На некоторых лекциях пересекаемся. Я люблю рок... Аниме... Гулять. Раньше пытался заниматься рисованием. Немного. Но бросил.

Вопрос застал меня врасплох, да и немного смущала рука Курта, которая бесцеремонно мяла Радугу почти за грудь. Хотя с еë небольшим ростом и четвëртым-пятым размером всё еë туловище было либо грудь, либо почти грудь. Ещё она была заметно пьяна, как и вся компания, а мне не нравилось разговаривать с пьяными людьми.

– А ты чем занимаешься помимо группы? Учишься где-то или работаешь?

– Ну я поступала в универ на физмат. Вот этот, который МФМ... МГИ... – аббревиатуры в таком состоянии явно давались ей с трудом, – ну ты понял, короче. Комплекс отличницы, мамина радость. Выгорела и отчислилась к чертям на первой же сессии. Сейчас на заочке в дизайнерском колледже, помаленьку даже принимаю заказики по графическому дизайну. Но вообще я веб-камщица.

– Ч-чего? – я думал, что ослышался.

– Это когда ты наряжаешься, запускаешь стрим и... – она начала объяснять, как ни в чëм не бывало, сохраняя вид невинного персикового облачка с ямочками на щеках.

– Я знаю, что такое веб-кам, – поспешно перебил я. Наверно, слишком громко. Повисла неловкая пауза, – и как... Нравится?

– Конечно! Я же приношу людям столько радости! – похоже, Радуга говорила искренне. – К тому же, могу оплачивать квартиру – мы с подругой снимаем – и репетиционную базу для группы. Остальные ребята тоже скидываются. Кроме Грифона, конечно... Но у них возможностей поменьше.

– Серый и Кара тоже где-то работают? – я перевëл разговор на них, чтобы подобраться к тому, что не давало мне покоя.

– Курт учится на звукорежиссёра, параллельно бегает курьером. Иногда устаëт ужасно, хотя и не показывает. Кара раньше подрабатывала лаборантом в вашем же вузе, я думала, ты знаешь. Но быстро выгорела, теперь признаëт только игру в переходах. Но тут раз на раз не приходится, сам понимаешь. Да и с гитарой она пока на «Вы», если честно.

– На личную жизнь не так уж много времени остаëтся? – предположил я.

– О-о, эти двое время найдут. А я тем более.

– Они... Встречаются?

Радуга рассмеялась. Я пока не понял, над чем именно.

– Кара и Курт не встречаются, они всю жизнь вместе.

– Ну я... Так и понял.

– А чего ты сегодня опять грустный? Может, возьмëшь что-нибудь попить?

– Во-первых, я не пью алкоголь, во-вторых, карманные потратил и новых не предвидится. Тоже не работаю сейчас: с последней подработки выперли три недели назад, даже не заплатив. А так я не грустный, скорее зол. Но не думаю, что стоит вас этим грузить.

– Можешь продегустировать у меня, – Радуга пододвинула ко мне пивной бокал со сладко пахнущим золотистым напитком, – а потом иди попрыгай, выпусти пар.

– Ну разве что продегустировать. А что это?

– Медовуха.

Я отхлебнул из бокала Радуги. Напиток мне, в принципе, понравился, но никакого эффекта не ощущалось. Внимательно прислушавшись к голосу своего организма, я понял лишь, что мне нужно в туалет. Встал из-за столика, поискал глазами туалет и кое-как добрался до него. На двери были нарисованы два паучка: маленький синий и большой розовый.

Если бы не надпись «WC», я бы не догадался, что они так обозначили мужчину и женщину. К тому же, сбоку полз третий паучок, зелёный и продолговатый. Также дверь была оклеена постерами рок-групп и прямо по ним исписана маркерами. Прелестно!

Открыв дверь, я попал в каморку, облицованную фиолетовой плиткой, с раковиной и сушилкой для рук. А за коротким коридорчиком и поворотом вправо, должно быть, прятались кабинки. Я зашёл за угол. Облицованный плиткой коридорчик делал второй поворот вправо. Что ж, зато даже длинная очередь не будет выходить в основной зал. Ещё один правый поворот привёл меня в каморку в раковиной и сушилкой для рук.

Несколько секунд я растерянно стоял посреди комнатки и озирался. В ней было всего два прохода: в туалет и на выход. Не мог же я развернуться незаметно для себя и вернуться сюда? Или мог? Но с чего бы мозг выдал такую ошибку после всего одного глотка медовухи? Выругавшись про себя, я снова попытался дойти до кабинок, но на этот раз меня ждали три поворота влево, за ними – дверь, а за дверью – основной зал бара.

– Да вы гоните... – сказал я себе под нос и опять стал штурмовать туалет.
Три поворота – комната с раковиной. Три поворота – комната с раковиной. Три поворота – четвёртый. Пятый. И все в одну и ту же сторону. Я ускорил шаг. Шестой, седьмой...

У меня появилась безумная мысль кое-что проверить. Я достал из кармана завалявшийся фантик, бросил на пол и стал от него уходить. Фиолетовый коридор вскоре вывел меня к тому же месту. Приглядевшись к истоптанному полу, я обнаружил несколько рядов собственных следов, и все в одну сторону. Я хожу по кругу. Но вот вопрос – по кругу где? Вот тут началась паника. Я перешёл на бег, ещё раз десять повернул, пару раз увидел проклятый фантик, чуть не врезался в дверь и пулей вылетел в основной зал.

В дверях я чуть не столкнулся с Ундиной.

– Палочник, что там такое? На тебе лица нет.

Я не смог бы объяснить словами, и с трудом побороть желание взять Уну за руку и потащить за собой, как детсадовец воспитательницу. Мы зашли в туалет. Уна задумчиво покачала головой, подняла и выкинула в мусорку фантик и зашла в одну из двух кабинок. Я зашёл во вторую, очень надеясь, что толчок не окажется кроличьей норой или звёздными вратами.

За столиком «Депрессивного бессознательного» никто, кажется, не заметил моего долгого отсутствия и встревоженного вида. Я подсел со стороны Радуги и уставился на свои руки. Грифон украдкой достал вейп и выпустил небольшое облачко пара. Кара, не глядя, ловко выхватила электронную сигарету у него из рук. Он расслабленно потянулся за ней, издав характерный ноющий звук.

– Сейчас Рин увидит, в жопу тебе засунет твою дуделку, – Кара отдала вейп Серому, и тот держал его в вытянутой руке, чтобы Грифон точно не дотянулся, – ну нельзя курить в баре, тем более в «ПП», или хочешь, как в тот раз?

– Да почему, чтобы я ни делал, ты всегда напоминаешь про какой-нибудь «тот раз»?! – заныл Грифон.

– А кто виноват, что ты на своих ошибках не учишься, и постоянно наступаешь на одни и те же грабли?

– Обижаешь. Я и на новые регулярно наступаю.

Он попытался добраться до вейпа по руке Кары, но она положила ладонь ему на глаза, и пьяный Грифон окончательно потерял ориентацию в пространстве. Я поймал себя на том, что безумно хочу ощутить её руку у себя на лице. Я бы лизнул еë. Или укусил.

– А ты что пьëшь? – спросил я у Кары.

– Хочешь, дам попробовать?

«Из твоих рук я бы и чашу с ядом принял», – подумал я, а в слух ответил:

– Давай.

Я продегустировал напиток Кары. Потом Курта. И Грифона. А потом снова Радуги. А затем что-то щекотнуло меня по уху и, подняв голову, я увидел помятую купюру, свисавшую на одной из нитей Ловца.

– Это кто сделал? – спросил я, подозрительно оглядев компанию. – Споить меня хотите?

– А чем с тебя поживиться? – протянул Грифон, – ты ж такой же нищий, как мы. А Ловец он такой, иногда и меня подкармливает, когда я совсем на мели. Ладно, пойду в слэм, зря что ли ребята стараются.

– Ты же на ногах не стоишь, – заметила Кара, – хочешь, чтобы...

– Да, чтобы как в тот раз, – усмехнулся он, выползая из-за столика.

Пока они в шутку пререкались, я отвязал деньги, и на ту же верëвочку привязал свой осколок стекла. Я вплëл его тщательно, как муху в паутину, и сделал много крепких узлов: нехорошо будет, если такая острая штука на кого-нибудь упадëт. Надеюсь, предыдущие дарители колющих и режущих предметов были столь же осторожны. На купюру (так кстати свалившуюся мне на голову) я заказал пару шотов, которые посоветовала Кара. Правда, не был уверен, как поступить со сдачей. Принято ли здесь возвращать еë Ловцу или оставлять в качестве чаевых?..

Радуга потрепала меня по голове, зачем-то обняла и пошла танцевать. Я хотел последовать за ней, чтобы не мешать Каре с Куртом, но Курт тоже пошëл танцевать. Провожаемый моим до-о-олгим тяжëлым взглядом. Я прикончил второй шот, не почувствовав вкуса, поднял голову, ставшую вдруг очень лëгкой, будто вот-вот улетит, как гелевый шарик, и стал наблюдать за Ловцом. Нити подрагивали в такт музыке, как волокна напряжëнной мышцы, тонкие шланги и трубочки пульсировали, как если бы по ним бежала горячая бурная кровь. Думаю, если бы я коснулся проводков и проволок, то почувствовал бы ток нервных импульсов.

Какой у него медленный пульс... Как у кита. Интересно, когда меня отпустит.
Сбоку стало очень мягко и тепло – это прижалась ко мне Кара. Голова с лохматым Каре опустилась мне на плечо, она была тяжело и довольно горячей, почти такой же горячей, как еë дыхание на моей шее. По сравнению с Ловцом, мой пульс стал как у колибри.

– Ты ч-чего? – голос будто не принадлежал мне, а губы пересохли.

– А ты чего на Серого волком смотришь? Ревнуешь?

– Ревную, – я ни за что не произнëс бы этого вслух, если бы не алкоголь в моей крови. Всё-таки он действует, и это пугает.

– Ну и дурак.

– Знаю. Вы же всю жизнь вместе, так что у меня даже права такого нет.

– Ты чего городишь? – Кара запустила пальцы мне в волосы и принудительно повернула голову к себе.

Я почти никогда не смотрю людям в глаза, разве что сбоку, пока они мне не замечают, а то мне некомфортно. И давно заметил, что и Кара обычно не смотрит. Но сейчас я был навеселе, а она (будем называть вещи своими именами) – в сопли, поэтому мы пялились друг на друга, будто играли в гляделки. Наконец она улыбнулась и беззвучно рассмеялась. Я сдался первым в поединке взглядов. – Радуга сказала, да? Умеет же завернуть. Конечно, мы всю жизнь вместе, он же мой двоюродный брат!

Я пару раз судорожно вздохнул, как выброшенная на лёд рыба. Если не знать, ни за что не догадаешься. А если знать, то очевидно. Те же лукавые серые глаза, те же густые выразительные брови, острые скулы и упрямая челюсть. Пухлая нижняя губа, которую так и хочется поцеловать...

– ...Родился он не в нашей стране, но в девять лет переехал с родителями сюда. А до этого мы к ним ездили каждое лето. В старших классах основал группу – можно сказать, насильно всучил мне палочки, хотя я всё твердила, что у меня ничего не получится, – Кара изобразила в воздухе какую-то сложную барабанную сбивку, но получилось скорее неуклюжее отмахивание от воображаемой мухи.

– Но ты ведь его любишь? Это видно, – ну куда делся барьер между мозгом и языком?! Почему я мгновенно озвучиваю всё, что приходит в голову?!

– Конечно, обожаю. Он классный парень. Но чтобы быть типичной парочкой, мы слишком близки. Он помнит, как я ела муравьёв и козявки, я помню, как он описался на детской площадке и весь день ждал, пока высохнет, потому что стыдился матери показаться. Я утешала его, когда он ревел белугой и разбил гитару после первой неудачи, как последняя истеричка, он держал мои волосы, когда я блевала от кишечного гриппа. Я его люблю, а он меня. Но влечения нет, если ты об этом. А ты об этом. Конечно, разок переспали по фану, но нас это не впечатлило.

– А Грифон? – на всякий случай спросил я, хотя уже таял от облегчения и даже закинул руку Каре на плечо.

– Ты ещё про Радугу спроси, ага, – фыркнула Кара, – мы вчетвером что только не пробовали, и в итоге пришли к самому ценному: мы группа. Мы друзья. Мы – «Депрессивное бессознательное».

– Я раньше думал, что такое бывает только в американских подростковых сериалах.

– Я тоже. А потом Серый взял и воплотил это. Хотя Радугу нашла я, мы познакомились на аниме-фестивале и дружили по переписке. А он – Грифона. Просто притащил его в один дождливый осенний вечер и сказал: знакомьтесь, наш басист. Реально как уличного кота подобрал: пьяного, драного, промокшего...

– Думаю, басисты так и появляются, – рискнул пошутить я. Кара, как раз пытавшаяся отхлебнуть сидра в этот момент, хрюкнула.

– Такими и рождаются, ага. А теперь серьёзно, Палочник. Вот что мне объясни: почему я? Немного пустышечности, снаружи немного альтушечности – не слишком ли мало, чтобы залипать полкурса?

– На прошлом курсе тоже.

Зачем? Вот зачем сказал?! Может, она не услышала из-за музыки? Нет, услышала. Странное дело: хотя «Вербное потрясение» играли во всю громкость, музыка совсем не мешала нам разговаривать, будто столик находился в невидимом полупроницаемом пузыре.

– Тем более. Вопрос тот же.

Пришлось собрать рассекающиеся мысли в кучу, чтобы вспомнить самые яркие случаи.

– Помнишь, в прошлом году, когда только началось... Ну... Всё политическое. Весь курс согнали в актовый зал, и мы думали, что будет какая-нибудь конференция. А они начали: «ситуация сложная, и независимо от вашего мнения нужно поддерживать наших, поэтому сейчас мы запишем видео и скажем слова», – и всё в этом духе. И ты просто встала и вышла. С вещами, без единого слова. Деканша ещё так задохнулась и лицо сделала, как будто ей говно под нос подсунули. И такая тишина настала...

– Там же потом ещë несколько человек вышло, – буркнула Кара, смущëнно отмахнувшись.

– Да, но хрен бы они пошевелились, если бы не ты. А я даже так не пошевелился, только хотел.

– То есть, понравилось то, что я типа смелая? Типа панк? – она делала особый акцент на слове «типа». – Спешу разочаровать: сразу оттуда я пошла в туалет и проблевалась от нервов. Я то ещё ссыкло. Разочарован?

– Наоборот.

Я хотел сказать, что самая большая смелость – преодоление страха, но не смог сформулировать не банально, поэтому привëл другой случай.

– Улитки и черви.

Кара вопросительно приподняла бровь, но я подозреваю, что она сразу поняла, о чëм я.

– В мае, когда были дожди, их много выползло на территории вуза, много было и раздавленных. Живых ты пересаживала с асфальта на траву, подальше от дороги. Голыми руками.

– Не ну это сверхъестественно, конечно, – произнесла она с сарказмом и осушила стакан кого-то из группы. Принялась с преувеличенным интересом рассматривать свои ногти.

– Кто-то поржал, кто-то «фукал», кто-то даже снял на видео. Но ты вообще не обращала внимания, – упрямо продолжал я, – ещё танец на лестнице. На летней сессии ты вышла с последнего экза, у тебя принимал завкафедрой, который всех валил. Ты получила «отлично», вышла с таким покерфейсом, воткнула наушники и пошла на боковую лестницу. Ну, где часто заперто и все курят. Я последовал за тобой, хотел заговорить, но у тебя же была музыка... И ты стала смешно танцевать, почти как Джокер, только неуклюже, и чуть не упала пару раз, но дотанцевала до первого этажа.

Я заметил, что она снова пристально смотрит на меня.

– Ещё, когда у твоей одногруппницы была подруга, которая шутила обидные шутки, и никто не встревал. Одногруппница делала вид, что тоже не против «посмеяться над собой». И только ты сказала той девушке «Эй, да что за хрень ты вообще несëшь? На еë месте я бы тебе врезала. Нихрена ты ей не подруга. Отвали от неë». Или что-то вроде этого. Теперь вы вместе тусите между пар, и ты еë вроде как... Защищаешь. А ещё ты иногда залипаешь вдаль, как будто ты не здесь. А когда жарко, и ты в майке, на плечах и ключицах виднеются татуировки со всякими... Насекомышами. Хотелось бы рассмотреть их вблизи. Всех. А ещё я подглядывал в твою электронную книгу и телефон, когда ты включала музыку, так что знаю, что у нас похожий вкус.

Я наконец заткнулся, но лишь потому, что в лëгких закончился воздух.

– Ты тоже в говно, да? – благодушно спросила Кара после долгой паузы.

– Похоже, что да.

– Похоже. Пойдëм потанцуем.

Когда я встал, пол вдруг оказался о-о-очень далеко, и мне пришла мысль, что неудобно быть таким высоким. Особенно, когда пол качается, как палуба корабля, и кругом углы, и люди, и углы людей. Всякие плечи, локти и затылки...

– У-у, Сириусу больше не наливать! – изрекла Кара загадочную фразу, крепко схватила меня за руку и уверенно потащила сквозь толпу к сцене. Правда, подозрительно заваливаясь вперëд. – Сейчас они устроят...

– Кто устроит? Что?

– Курт и Слэм. Устроят слэм, соответственно, – из еë уст прозвучало как «соотэс-сна».

Кара была права: как только мы оказались на пятачке перед сценой, «Потрясение» грянуло особенно забойную песню, и вокруг нас образовалась группа яростно толкающихся людей. Слэм вытворял на своих барабанах нечто адское, а Курт, как шаман, заклинал толпу, закручивая её в водоворот. Поначалу я даже испугался. Но потом увидел, как лëгонькая Кара отлетает в сторону с радостным визгом, когда еë толкает Серый или другие крупные ребята, а потом снова бросается в кучу-малу, и расслабился. Наверняка утром найду на руках и рëбрах немало синяков, но пока что я даже не чувствовал боли.

В какой-то момент маленькое, но бурное человеческое море вынесло меня на отмель, в полумраке я увидел Рин и Уну. Они вышли из незаметной дверки с надписью «только для персонала». Лицо Уны я не успел рассмотреть, а у Рин было странное выражение: блаженное, не от мира сего, как будто она долгое время была далеко-далеко, и теперь плохо представляет, где находится. Может быть, они там что-то употребили?

Или... Я заметил, что подруги держатся за руки, но не успел это обдумать, потому что снова оказался втянут в тëплую мешанину тел.
Музыка замедлилась, стала тише. Я снова оказался близко к Каре, прямо за ней. Еë спина полностью прилегала к моему животу, голова – к шее, поэтому возникал большой соблазн положить подбородок ей на макушку. А руки – на плечи. Свободы движения мне почти не осталось, поэтому приходилось синхронизировать ритм с Карой, которая извивалась в такт песне. Еë голова была запрокинута, и на губах застыла глупая улыбка. Смотрела Кара, к сожалению, не на меня, а на Ловец.

Я встретился взглядом с Вербой, царившей над сценой. Еë длинные смуглые пальцы вцепились в микрофон так, будто пытались его раскрошить. Вопли с расщеплением сменились чëтким хрипловатым речитативом. Теперь Верба была больше похожа не на пиратку, а на ведьму, или даже индейскую шаманку, и в тëмных гротах еë глаз снова сверкала зловещая древность.

У меня возникло стойкое ощущение, что она обращается именно ко мне, причëм вместе с еë собственными эмоциями транслируется ещё чья-то властная, нечеловеческая воля:

– ...Где бы мы ни были, что бы ни делали,
Петлями тленное тело оплетено.
Пена на стенах, бесплотные тени, но
Крепок их плен, это демоны, демоны...

Я покачивался под еë взглядом и голосом, как кролик перед удавом.

Даже не смутился, когда всë-таки заключил Кару в объятия, вцепился пальцами в еë плечи, почувствовав тонкие, как у птички, косточки. Моë тело требовало прикосновений. Моя душа требовала музыки.

– Следуй за мной, не медли,
Вслушайся, не дыши.
Я уведу тебя в петли,
Петли моей души, – неожиданно мелодично пропела Верба, и припев подхватило несколько десятков голосов.

На втором припеве я тоже присоединился, а потом Кара начала утаскивать меня куда-то в сторону. В спину нам неслась гипнотическая кричалка:

– Ответов
Нет ли?
Меток
Нет ли?
Жизнь ли, смерть ли?!
Петли, петли, петли, петли...