Часть первая
"Дремир — тот, кто дарует покой по ночам и открывает людям мир грёз, давая им возможность сотворять свои мифы и страшные сказки. Но сам Дремир остаётся невидимым: никто не видел его, и никто не смел придумать сказку о нём. О нём, кто дарует сны... А может, он способен заманивать людей в свои ловушки сновидений, влекущие их песнями к священному озеру."
Издавна ходила между людьми повесть... повесть о духе, что нарекали Дремиром.
Он — тот, кто даровал смертным поток мыслей во снах, и через те сны рождались мифы о духах — Ночнице, Кикиморе и многих иных.
Но ни один человек не ведал, кто стоит за их грёзами, кто ведёт их по тропам сновидений.
Славяне — народ мудрый и богобоязненный, что любил сказки и страшные речи. И так крепко верили в них, что иной раз сами впадали в созданный ими мрак.
Ведь сила людская, если её не укротить, открывает двери тьме.
Так родилось сказание о Дремире, что некогда был тих и милостив, но стал кошмаром людским.
Гнев его возгорелся: люди не знали, кто он, не возносили имени его в благодарности, и тогда он стал держать их во сне, не позволяя душе пробудиться.
Но был у него брат — Явимир, хранитель света и возрождения.
Он возвратил души людские в явь, и оттого злоба Дремира возросла.
И тогда жрецы Явимира сотворили деяние, что следовало совершить издревле — Ритуал Ночи.
Они сотворили обереги из золы рассвета, из воды семи ключей и волос дев, что ни разу не видели ночи.
На заре, когда небо стояло меж тьмой и светом, они возгласили слова древние:
«Дремир, сын Тени, хранитель сна,
Спи сам под камнем до конца времён.
Пусть ни один сон не держит душу в плену,
Пусть явь возродится, как солнце над землёй».
И запечатали они его под Чёрным Озером, где даже отражение луны не дрожит.
Говорили старцы, что вода там не замерзает — ибо глубоко под нею, в вечной теми, Дремир всё ещё дышит: медленно, ровно, как бог, не познавший смерти.
Но кто сказал, что человек не возжаждет снова вкусить глубокий сон Дремира?
И вот когда бабушка Айона захлопнула тяжкую книжицу, дети лишь хмыкнули да притихли, дрожа мелкой дрожью, будто морозец прошёлся по ним незримый.
Старшая сестрица, Лилиас светлоока, и промолвила:
— Ой же ж, бабуня Айона! Вы ж малых стращаете! — сказала она, прижимая к груди младшую сестрицу Эйли, что вся была, как трепещущий воробышек.
Бабушка Айона, ухмыляючись тихонько, сняла очи свои стеклянные, глянула вокруг да и вправду узрела дивную картину:
Детки, что ждали сказочки про волшебную фею, — дрожат, аки осиновый лист. Родители же, перекрестясь тайком, поспешили забрать малых по домам, дабы улечься спать...
Только сон ихний уже был затменён чёрным именем Дремира.
— Ох вы ж мои,— вздохнула Айона, поднимаясь с травы и опираясь на старую, будто вековую, трещащую палочку, что в любой миг могла сломиться, как вера людская в Дремира.
— Чего ж вы так?. Не гневайте Дремира, детушки! Коли не чтим его — сны наши он снова заберёт и мраком покроет.
— моя Лилиас, поверь... кабы всё мне было едино, не стала бы я вам сказывать сей поверье.
С книгой сей учимся мы духов снов и веры чтить... — продолжала бабуня, но слова её перервала сама Лилиас.
— Бабуня, я ведаю, — молвила девица, — но вы пугаете малых вашими «сказками». И ходить-то вам уже тяжко, а вы всё мифы о нём пересказываете.
Она махнула рукой, клича Василия — верного товарища ихнего, что нередко помогал и ей, и бабе Айоне. Василий бережно поддержал старушку под руку и повёл к избе, а та всё не унималась: бубнила о луне, о мраке ночном и о снах, что ходят меж людей, как живые...
Ночь опустилась на селение плотная, как старый войлок, и лишь в окнах избы Айоны теплился тусклый, дрожащий огонёк. Эйли, малютка тёмноволоса, всё ещё жалась к сестрице, хоть Лилиас давно уже укрыла её шалью потеплее.
А бабушка, сидя у очага, всё бубнила — тихо, словно сама тьма шептала ей в ухо:
— Не к добру нынче ветер с востока воет... не к добру...
Лилиас, хоть и старалась выглядеть смелой, сама то и дело бросала взгляды в тени — где, казалось, что-то ворочалось, точно зверь дремучий.
Василь же — рослый, сдержанный, с глазами глубокими, будто омуты лесные — стоял у двери, подперев её плечом, как делал всегда, когда Лилиас была взволнована. Он и слова не сказал — ему и не надобно: всё в нём говорило о том, что он здесь ради неё.
Всегда ради неё.
Но Лилиас того не ведала... или делала вид, что не ведает.
⸻
Шли дни за днями, месяцы за месяцами. Время текло в селе медленно, как речка подо льдом: будто стоит, а всё же движется.
Эйли росла — тихая, как сумеречный ветер, что скользит меж дерев. Девочка смотрела на мир широко, настороженно, словно слышала то, чего другим не дано.
С малых лет она просыпалась среди ночи и шла к окну — смотреть на луну.
Каждый раз, когда серебряный лик поднимался над холмами, в груди у Эйли что-то отзывалось — холодом, знакомым, будто родным.
Родители её — отец суровый да молчаливый, и матушка мягкая, но взглядом вечно усталая — думали, что дитя их просто пугливо.
Но Айона знала — ох, как знала — что малютка Эйли не просто ребёнок.
— Лунородная... — шептала бабуня порой, когда думала, что никто не слышит. — Подмечена Дремиром с колыбели...
И тихо крестилась по-старому, пальцами, давно дрожащими.
⸻
Эйли росла, как трава сквозь снег — медленно, но упорно.
И чем взрослей становилась, тем чаще в её снах появлялся он.
Безликий.
Медленно шагающий.
Хранящий тишину такую глубокую, что в ней глохли мысли.
Имя его в старых поверьях звучало шепотом — Дремир.
Он не говорил с Эйли.
Он лишь стоял возле неё, наклоняясь, будто прислушиваясь к её дыханию.
И каждый раз она просыпалась, сжимая край одеяла, словно цепляясь за этот мир.
Матушка думала — дурные сны.
Отец говорил — перерастёт.
Лилиас тревожилась, скрывая дрожь под шуточками.
Василь молча приносил травы для спокойного сна, делая вид, что всё в порядке.
Лишь Айона знала правду, но молчала:
— Коли дух выбрал дитя, от судьбы не уйдёшь...
И тень от её слов ложилась тяжёлой, как саван на пороге.