Глава 11

Беги от меня, Мэри,
/прижмись же ко мне теснее/.
Спасайся скорей, Мэри,
/ничто тебя не спасет/.

* * *

Жизнь в Хогвартсе вернулась в привычный ритм. Если, конечно, что-то из происходящего в замке под руководством Снейпа и Кэрроу могло попасть в категорию «привычный». На занятия защиты от тёмных искусств всё чаще стали приводить провинившихся учеников, чтобы потренировать на них непростительные.

Джинни поднаторела в актёрском мастерстве, изображая, что запрещенные заклятия никак ей не удаются. На лице Амикуса в такие моменты застывало алчное предвкушение. Он ждал, когда она наконец-то проколется и получит более суровое наказание, чем строчки, вырезанные на собственной коже, да полировка кубков в Зале наград.

По ночам они выбирались для маленьких проказ. Симус шутил, что такими темпами к концу года не останется ни одной стены, на которой бы не красовались послания от Отряда Дамблдора. Наверное, теперь студенты удивились, если бы проснувшись поутру, не обнаружили несколько оскорбительных надписей. Филч недовольно кряхтел, отмывая краску, а ученики шептались, что Снейп и Кэрроу планируют возродить Инспекционную дружину, чтобы отловить злоумышленников.

Джинни и Невилла наказывали по любому поводу. На отработках их никогда не ставили в пару и старались задержать до позднего вечера, чтобы у них не осталось сил и времени для подпольной деятельности. Все прекрасно понимали, что именно они несли ответственность за беспорядки.

Джинни не поддавалась унынию. Днём она делала уроки, подбадривала учеников, грубила Кэрроу и ни на минуту не забывала о том, ради чего они затеяли всё это.

Но вот ночи...

Ночи были наполнены кошмарами, страхом и глухим отчаянием. Во снах ей являлся мёртвый Рон, и падальщики клевали его внутренности. Эти видения прерывались короткими мгновениями бодрствования, когда Джинни не могла даже пальцем пошевелить от ужаса.

Но эти кошмары всё равно были предпочтительнее, чем другие. В которых к ней приходил Малфой.

Она не хотела верить в смерть брата, но червячок сомнений, поселившийся в душе, подтачивал изнутри. Часть разума — безнадежно оптимистичная и верящая в положительный исход любого дела — убеждала, что Малфой сказал это, чтобы вселить в неё страх.

Разве не должно было что-то произойти со стрелкой Рона на фамильных часах? Или она обречена навеки застыть напротив отметки «смертельная опасность»? Ответа не было, а волновать маму туманными намёками в письмах не хотелось.