Глава 15
Вторник 23:30 Время стирает ошибку, память перестаёт хранить её, но оно отшлифовывает истину. Ведь никогда Хёнджин не хотел, чтобы было так, как сейчас. Делал всё, что мог, что умел, всё для него. Но случись повернуть время вспять, повторил бы все свои ошибки, потому что совершал их из любви к нему. Он имеет право на ошибки. Мы все ждём ласки, когда нам плохо или когда мы ошибаемся в выборе пути. Мы должны уметь подумать и о себе. Жизнь непредсказуема. Она требует от нас самостоятельности. У нас захватывает дух. Нас переполняют страхи. Мы бредём в темноте... — Ты знаешь, когда я его полюбил? — раздаётся вопрос в холодной комнате, нарушая тишину и шуршание одеждой. — В тот вечер, когда предложил подвезти его до дома? — Феликс показывает рукой, чтобы БанЧан отвернулся, а сам начинает переодеваться в одежду, которую ему сегодня предоставили для клуба. — Нет, с самого первого дня, как только увидел... Было поздно. Когда я вышел из машины, он испугался, почуявший запах опасности, и прошептал что-то грубое и нецензурное. Он говорил, не поднимая глаз. Он так искренне раскаивался и так стеснялся, ужасно стеснялся. Я ничего не сказал. Я был парализован его красотой, его честность меня восхищала. С этого момента я стал присматриваться к нему. Я знал его график учебы. Когда он приносил Сынмину пиво, я злился на него, и теперь уже я трепетал. — А я... Когда я полюбил? — После того случая, когда ты сдался ему, просидев в комнате полгода? — Нет, с первого дня... Когда понял, что есть кто-то, для кого я важнее моих ошибок. — Зачем же мы так долго ждали? — Не знаю, но я ни о чём не жалею. Наказывает их лишь для того, чтобы стали лучше. Он слишком любит их, этот мучитель. Если подарил одиночество, оно для его же блага. Создатель никогда не ошибается, просто стоит ему довериться. — Снова совершаешь ошибку. Твоя логика неоспорима. — Я просто должен подохнуть, — Феликс усмехнулся и устало сел на постели, рассматривая новую одежду. — Почему он не зашёл в мою комнату? Я же жду... — Это его ошибка, — БанЧан достаёт телефон и что-то печатает в нём, не смея скрывать улыбку. — Его ошибка, что он не пришёл, когда ты ждёшь. Ошибки делают нас интереснее. Кажется, что, если сказать: «мне очень жаль», все ошибки и вся боль прошедших лет могут быть перечёркнуты, стёрты из памяти, что из старых ран уйдёт весь яд... Нам свойственно ошибаться, а ещё больше — сваливать свою вину на другого, — БанЧан оборачивается, совсем не обращая внимания на полуобнажённого Феликса, который переодевался. — Тот человек, которого ты обвиняешь во всём... Как его имя? — Джисон, — Феликс застегнул чёрные джинсы, затягивая на бёдрах ремень. — Паршивая дрянь, которая продолжает строить против меня козни. Ты можешь работать, как проклятый, можешь стать самым умным и вообще распрекрасным, но никто не забудет о том, что однажды ты совершил ошибку. Хоть иногда ошибаться... Хотя бы ради самолюбия... Даже если через несколько лет всё исправится, я не остановлюсь. Если он продолжит уничтожать меня, то я начну уничтожать его. — Ошибка, совершённая другим, всегда кажется гадкой, но стоит нам самим сделать подобное, и это уже не выглядит так плохо, — усмехается БанЧан и снова опускает взгляд в телефон. — Чужие пороки всегда хуже наших пороков. Свои мы всегда можем оправдать, а чужие судим по полной. Прощать всегда трудно, злиться — легко, ненавидеть тоже, но прощать тяжелее всего. Иногда люди говорят не то, что думают или совершают ошибки, иногда мы сами совершаем ошибки. Так мы успокаиваем себя, чтобы унять боль... Феликс останавливается и смотрит на брюнета, осмысляя его слова... Мы правы, мы часто сомневаемся, но ошибаемся мы обычно с полной уверенностью. — Надеешься, что ошибаешься, и закрываешь глаза каждый раз, когда он что-то делает, и ты понимаешь, что он дрянь, а стоит ему сделать приятную мелочь, как тут же ты перестаёшь себя убеждать, что он тебе не пара, — продолжает БанЧан, даже не задумываясь, как его слова влияют на Феликса. — Люди забывают о том, что путь в никуда тоже начинается с первого шага, но главная проблема заключается в том, что мы обращаем внимание на действия, а не на их причину. Все делают ошибки. Это часть взросления. А мы никогда не перестаём расти... — БанЧан отрывает взгляд от телефона и снова смотрит на Феликса, изгибая вопросительно бровь. — Что с тобой? Феликс замирает, смотря на рубашку в своих руках. Она была чёрная с прозрачной спиной, которая открывала взор на тонкую талию, откровенную поясницу и выпирающие лопатки и плечи. Проблема — оставаться сконцентированным. Не отвлекаться на воспоминания о былых грехах, на воображаемые наслаждения, на горькое послевкусие старых ошибок и унижений, на все страхи, ненависть и желания, которые обычно затмеваю свет. Все великие открытия делаются по ошибке... Ошибки, ошибки, ошибки... Нам вечно говорят об ошибках и указывают на них, но что они значат? Серьёзность ошибок зависит от её последствий. Их всегда можно постараться простить, если найти смелость признать их. Понять, в чём ошибка, ещё не значит её исправить. Иногда нужно совершить огромную ошибку, чтобы понять как всё исправить. Ошибки болезненны. Но только так мы можем понять, кто мы. — Феликс, — БанЧан выдыхает и закусывает губу. — В мире нет ничего совершенно ошибочного — даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время. Вместо того, чтобы проклинать то место, где ты упал, следовало найти то, на чём ты поскользнулся, — говоря совсем тихо, БанЧан пытался остановить Феликса от мести, но блондин понимал всё иначе. — Человек, который совершил ошибку и не исправил её, совершил ещё одну ошибку. Знаешь, что говорил Хёнджин? Он говорил, что если пользоваться карандашом, всегда можно стереть резинкой то, что считаешь ошибочным. Запомни, что исправлять себя — не всегда плохо. Часто это единственный способ удержаться на верном пути. Самая большая ошибка — не совершить ошибку. Потому что ты так и проживёшь свою жизнь, не зная, что такое ошибка. Все люди посланные нам — это наше отражение. И посланы они для того, чтобы мы, смотря на этих людей, исправляли свои ошибки, и когда мы их исправляем, эти люди либо тоже меняются, либо уходят из нашей жизни. Позволь каждой ошибке научить тебя великому уроку: каждый закат — это начало очень-очень яркого и большого рассвета... Пошли к нему. Он, наверное, уже ждёт тебя. Хёнджина целый день не было дома. После разговора с влиятельными людьми настроение парня немного подпортилось. Кататься или ходить по улицам без цели и смысла — это своего рода медитация. Медитация заброшенных гаражей, битых кирпичей и окон. Это тоже эстетика внешней жизни, лишённой привкуса дома. Это свобода любых мыслей от тебя самого, потерявшегося где-то между разрисованной граффити стеной и подъездом с грязными лестницами. Это та форма одиночества, от которой сладко и больно, но почему-то беспечально. Это сочетания внутренней музыки. Наша жизнь — это поезд, составленный из настроений, или колье из разноцветных камней. Если мы посмотрим на мир сквозь них, каждый из камушков окрасит всё, окружающее нас, в свой цвет. Настроение Хёнджина на данную минуту — желание раствориться в небе. Он, без сомнения, пребывал в том необыкновенном настроении, когда рушатся перегородки между людьми, сердце открывается любимому, и с губ слетают слова, которые в другое время стыдливо замерли бы на них. Хоть плохо Хёнджину, но это не причина, чтобы доставлять страдания другим. А ведь это очень нужно и важно — прочувствовать погоду друг друга. У всех она разная. Один живёт в вечной осени с равномерными дождями, другой — в тёплой весне, где город согревают первые лучи. Важно не заставлять ближнего быть тем, кем ты хочешь его видеть. Не упрекать. Всё равно он останется собой, вернётся в свою погоду, пусть и самую холодную. Лучше с самого начала принять погоду любимого человека, её качества, показать ему лучшие качества своей и создать один на двоих общий и комфортный климат. Хёнджин знал, что Феликс — это начало лета. Когда солнце светит, не щадя своих лучей. Когда льёт тёплый дождь, смешиваясь со светом, и тогда над миром яркой дугой царит радуга. Хёнджин — это пасмурная осень, эстетика упавших листьев и дни беспощадных дождей. Зайдя в комнату к красноволосому, Феликс расстёгивает рубашку и без капли смущения целует Хёнджина в губы, расплываясь в нежной улыбке. Уже успел соскучиться. Хёнджин прижимает его к себе так сильно, проявляя желание не только согреть парня, но и вызвать у него пламенное желание чего-то большего. В последнее время им обоим не удаётся сдерживаться. Их тела так ярко отзываются на друг друга, что остаётся только терпеть. Что такое любовь? Хёнджин падает вниз головой, закрыв глаза. По обнажённой коже струится шёпот слов и нежность тёплой темноты. Любые звуки превращаются в музыку, и он настраивает метроном дыхания на такт сердца. Ладонями он чувствует свет, осторожно касается изнанки души, и она начинает петь. В этот момент долгое падение превращается в полёт по звёздному небу. Он замирает, чтобы собрать губами эти рыжие звёзды, но ласковая рука скользит по ключице, хватается за плечо, мягко толкает его спиной назад и он... Он летит. В облаке мерцающих звёзд, упираясь лопатками в невесомость... А с его горячего тела медленно скользит в вечность шёлк белья. И в дрожащем пространстве между желанием и тишиной, между их телами, он лицом к лицу сталкивается с жизнью. Вот что он чувствует к Феликсу. И это его любовь-ненависть... — Феликс, — выдыхает Хёнджин. — Сейчас же прекрати... Блондин не отрывая взгляда, медленно опускается на колени. А Хёнджин начинает считать себя изменщиком, потому что точно уверен, что не остановит его. Феликс медленно расстёгивает ремень его джинс и берёт в рот быстро и без лишних мыслей, словно делает такое каждый день. Многие не делают такого никогда, потому что брезгуют, а у Феликса выражение лица, словно он обсасывал самый вкусный леденец в своей жизни. Словно он получал от этого удовольствие. Феликс облизывал, поглаживал, целовал и тёрся щекой, при этом не разрывая зрительного контакта. — Чёрт, — Хёнджин тяжело дышит, пытаясь не рычать от наслаждения. Он держит парня за волосы на затылке, начиная управлять ситуацией. — Чтоб тебя, кроха, ты так хорош. Феликс стонет от похвалы, заводя руку за спину и приспуская штаны на заднице, чтобы пальчиками помочь себе избавиться от напряжения в собственной промежности. Он совсем забывает про всё... Про всё, что мучило. Хёнджин отстраняет чужую голову, которая явно сильно увлеклась. — Обопрись о стол, малыш. Феликс уже совершенно не осознаёт ничего в пространстве, потерявшись в мороке происходящего. Его колени трясутся, он чувствует себя по-другому, потому что хочет это принять себе внутрь уже наконец. Он ложится животом на стол, прогибаясь до прекрасного изгиба в спине. Хёнджин сходит с ума совсем, поглаживая упругие ягодицы, а между ними пульсирует истекающее смазкой кольцо из мышц. — Такой хорошенький, — он легко похлопывает, разминая половинки, и играется с терпением блондина. Они оба совершенно забывают, что им уже надо ехать в клуб. Им становится плевать на внешний мир. Феликс стонет, а Хёнджин вынимает, наконец, свои пальцы, заменяя их своим членом. Вот что такое отношение мучителя и жертвы — ты не хочешь, но так желаешь лишь его, потому что только он настолько сходит от тебя с ума. Они оба словно срываются с цепи: Хëнджин вбивался с каждым разом сильнее, а Феликс подмахивал, пытаясь ускорить темп ещё сильнее. Всё заканчивается словно на раз, словно и не было, пока приходится восстанавливать тяжёлое, предобморочное дыхание. Они быстро одеваются, позже почти пять минут целуясь у двери, Феликс оставляет следы на шее и спине, а Хёнджин прикусывает ему до крови губу. Чтобы запомнил. Чтобы помнили только они. И вряд ли забудут. Это были первые метки на шее Хёнджина.
***
В помещении клуба, расположенного в огромном помещении с яркой вывеской «Fiery Heart» было душно. От едкого сигаретного дыма слезились глаза, и Феликс несколько раз моргнул. Он был в таком месте не в первый раз, но всё равно каждый раз чувствовал себя неуютно. Слишком много людей, слишком шумно, слишком темно. Все было для него слишком, и было сложно сосредоточиться на чем-то конкретном. Он обвёл пальцем край высокого бокала и сделал первый глоток дорогого алкоголя. Вкус сильно отличался от того, к которому он привык, но выбора не было. Он будет сидеть здесь столько, сколько потребует от него Хёнджин, исчезнувший из его поля зрения через пятнадцать минут после их появления здесь. Осталась только кожаная куртка на соседнем стуле и чуть смятая из-за ношения в кармане штанов пачка сигарет. Феликс заёрзал и подпёр голову рукой. Он не понимал, почему продолжает таскаться по подобным заведениям за Хёнджином, хотя мог бы спокойно сидеть дома и ждать любовника после очередной тусовки с такими же признанными людьми, как он сам. Но нет, он никогда не отказывал, послушно собирался и не выдёргивал свою ладонь из чужой, когда они шли по тёмным переулкам. Глаза снова заслезились, и Феликс предполагал, что они, скорее всего, покрасневшие, больные, да и в целом выглядит он сейчас не лучшим образом. А всё потому, что Хёнджин был самой большой сволочью в его жизни. Только вот за полчаса до выхода из дома Феликс сам разложился перед ним на столе, развёл ноги, смотря тем самым своим взглядом, от которого начинали дрожать колени, и самым наглым образом засунул себе в задницу его член. Феликс предпочитал не думать о своём поведении. Блондин предпочёл не задавать лишних вопросов, особенно когда Хёнджин был напряжен из-за предстоящего подписания договора. Он был нервным, дерганым, в тысячный раз повторял написанный бессонными ночами текст. Тёплые объятия совершенно не успокаивали, а лишь больше раззадоривали, и он пару раз сорвался на парня, но тот не злился. Это было нормальным состоянием красноволосого в такие дни. И сейчас Феликс сидел за большим стеклянным столиком, который ему выделили в самом углу только потому, что он с Хёнджином, а у того свои дела клуба, ведь он хозяин клуба. Феликс смотрел на сцену, где один за другим сменялись полуобнажённые девушки и парни, и ни никто из них не трогал его сердце. В отличие от Хёнджина, который был не понятно где. В один момент какой-то парень появился на сцене, и у Феликса внутри всё затрепетало. Парень показался ему очень интересным, ведь он не был похож ни на кого другого... Он был высоким, не ниже самого Хёнджина. Феликс немного нахмурился, когда поймал адресованную ему улыбку, больше похожую на оскал. Какой-то парень, сидевший за стеклянным столиком на балконе, смотрел на него и не отрывал взгляда. Большой капюшон на голове скрывал его лицо от других, но не от Феликса. Широкая толстовка скрывала тело, которое он показывал только одному человеку, а в густом тумане сигаретного дыма его силуэт был нечёткими. Только не для Феликса. Он видел всё, но больше инстинктивно, по памяти воспроизводя выученное глазами и пальцами. Парень улыбнулся ему ещё раз, раздался резкий, бьющий по ушам бит, и Феликс закусил губу. Этот парень, у которого «хён» — одно название, со спокойной душой управляет им, пока парень на сцене пробирающим до мурашек голосом подпевал какой-то клубной музыке и танцевал для всех. У Феликса сбивается дыхание, и он давится виски, оно становится комом в горле, когда от мягкой вибрации изнутри все начинает гореть. Ему кажется, словно его ментально трогают на расстоянии, хотя так оно и есть. Его сознание терзает сводящий с ума голос, тело мелко дрожит, и он прикрывает глаза, чтобы скрыть негу во взгляде. Но до него никому нет дела — все увлечены неизвестным танцором, и это вполне объяснимо. От него шла такая энергия, что было невозможно не поддаться ему. Он завладевал чужим вниманием до невозможного просто, одним взглядом или одной рифмой, и после уже нельзя было освободиться из его плена. Так и Феликс когда-то попался, ещё пару месяцев назад в похожем клубе, где они встретились с Хёнджином в словесной схватке. У Хёнджина слова были острее, жалили не хуже роя пчел, и сравниться с ним было нереальным. В ту ночь они искренне думали, что проиграли какому-то зазнавшемуся, приехавшему из Америки чудиле, а на самом деле приобрёл куда больше, чем сомнительную славу в клубе на окраине города. Но это было совершенно другое. Сейчас внутри него на минимальной скорости туманился разум. И без того мучавшийся от духоты, теперь ему не хватало воздуха, пряди волос прилипли к мокрому от пота лбу, и он убрал их нервным движением. Он не знал, от чего ему было хуже — от такой точной стимуляции внутри мыслей или от голоса, выбивавшего из него последние остатки рассудка. Феликс прикрыл глаза, лишь на секунду перестал смотреть на парня в капюшоне, а тот одним взглядом превращал несчастного парня в безвольное существо. Стало невыносимо жарко, Феликс расстегнул рубашку на две пуговицы, и ему даже показалось, что даже охранники запнулись в своём разговоре, когда под тонкой кожей дёрнулся остро выступающий кадык.