Я стану твоим падением

Мир пока не пробудился — Гелиос еще не запряг колесницу, и даже в Финикии, пурпурной стране рассвета, стоял теплый предутренний сумрака. Раскидистые леса замерли в ожидании солнца, замолкли ветры в трепетном ожидании, а Морфей, Фобетор и Фантас дарили людям и прочим живым существам последние сны уходящей ночи. Сон царил еще и на Олимпе, среди нимф и сатиров в межмирье. Мир не пробудился. Мир, погруженный в дрёму, ждал наступления нового дня.

Не спали двое. Сидели они на прохладной траве, мокрой от росы и ароматной, и смотрели со скалы на дремлющий мир. У края горизонта серо-голубое небо медленно окрашивалось в пунцовый; это Эос поднималась со своего ложа, накидывала на плечи легкую вуаль, чтобы вскоре подняться из океана и привести за собой утро — но до этого должно пройти еще немного времени; времени густого, с ароматами лаванды и жасмина, тягучего и эфемерного, превращающегося в вечность такими предрассветными минутами.

Дева сидела чуть ближе к обрыву, обняв ноги руками и положив на колени подбородок. Эфирные дуновения ветра щекотали ее босые ноги. Легкий хитон девушки, и в привычной жизни достаточно короткий, задрался еще выше, обнажив белоснежные бедра. Волосы ее, обычно собранные, распались по плечам сверкающим шелком; на траве покоился колчан со стрелами, лук, и диадема, сотканная из звезд и лунного света.

Мужчина сидел рядом. В ту секунду не признать в нем было грозного воина и бесстрашного воителя — одет он был в белый хитон, и только тяжелый красный плащ оставался его неизменным атрибутом даже в тот мирный час. В глазах мужчины теплился мягкий свет, и в миг, пока его подруга устремляла взор к горизонту, он не мог отвести взгляда от нее. От девушки пахло миндалем и хвоей, и столь нежна и хрупка она была в предрассветный час, что прикосновения бы хватило, и дева рассыпалась бы звездной пылью на мозолистые ладони воины.

Оба молчали. Хранили тишину замершего мира; а истинно боялись разрушить столь интимный и трепетный миг — два десятка лет разлуки теперь казались целой чередой бесконечностей. Боги, для которых десятки лет ощущаются как ускользающий миг, по-человечески ощутили тяготу ожидания и меняющееся в эти минуты течение времени.

— Первая мессинская война окончена. Ты принес победу Спарте, — наконец нарушила молчание девушка, не отводя взгляда от горизонта.

— Но будут еще войны. Многие сотни тысяч. Всегда люди будут тяготеть к битвам и кровопролитию, и твой пост никогда не завершится, — мужчина не ответил, и дева обернулась. Воин лениво и несколько лукаво улыбался, однако же прямо и нежно смотря в глаза своей подруги.

— Вправду ли хочешь говорить ты об этом? О наших ролях и обязанностях?

— Нет. Не хочу.

— А чего же ты хочешь, Феба?

Артемида перевела взгляд к горизонту.

Арес. Он пришел к ней раньше, чем явился на Олимп. Пришел с дарами и открытым сердцем. И Артемида знала, одного ее слова будет достаточно, чтобы своевольный исполин склонил свое колено, и разбил свою гордыню о ее своенравность. Но ей не было этого нужно: две мятежные души находили гармонию в единении друг с другом. И ни один из них не старался сломить второго в угоду собственному честолюбию.

Нельзя же было назвать их уговор столкновением двух стихий?

Трижды Арес осрамил свою честь, проиграв и смертному, и Афине. Стойко нес испытание, возложенное Артемидой, дабы доказать ей верность и преданность свою.

Подрагивала листва деревьев-великаном. Поблескивали вдали воды зеркальных озер. Зарождался рассвет.

Феба лениво потянулась, вдыхая аромат наступающего утра. Вновь посмотрела на Ареса — необычайно ласково и томно. Перевернулась, опершись ладонями о мокрую траву; белыми коленями ощутила мощь спящей земли, в глубинах которой сокрылись монстры и страхи, ночные бдения и древние боевые кличи. А в следующую секунду, подобно кошке, грациозно и неспешно приблизилась к Аресу, изогнувшему в недоумении бровь. Лицо его не переменилось, но сердце глухо ухнуло меж ребер, и сладкая тягучая сила запульсировала в его теле, приковывая к земле.

И губы горячие. И в голове зашумело — словно все звуки мира в один миг обрушились в одну точку меж бровей. Сломить бесстрашного воителя не сложно; нежное прикосновение девичей ладони к груди, к месту, где непозволительно быстро и сильно клокотало сердце.

И, о, боги, как бы хотел Арес дотронуться до Фебы в ответ! Властно прижать бы ее к себе; схватить густую копну волос, удерживая олимпийскую деву рядом — и разгоряченные картинки мелькали перед глазами, дурманя и дразня, пока Артемида легкими поцелуями покрывала лицо и шею Ареса — но бог не двигался, не позволял себе шелохнуться, так как не смог бы держать себя боле; но уговор еще не был завершен, и не давала еще Феба позволения ему дерзнуть на ее божественный стан.

— Дразнишься... — только и проговорил он через силу, не в силах ни остановить Артемиду, ни позволить себе ответного действа. — Однажды, клянусь тебе, Феба, мы поменяемся местами. Дразниться буду я, а тебе придется молить меня. Будешь гореть и умолять.

Звонкий смех девушки прокатился эхом по долине; вторили ему птицы, поблескивали, смеясь, потухающие звезды.

— Только после того, как я не смогу сразить Багряного вепря на священной охоте, — в этот же миг поднялось из-за горизонта солнце, и Феба исчезла со скалы, оставив олимпийца одного.

Она еще не знает, что сегодняшней ночью вепря сразит копье Ареса.

POV Арес. После охоты

Артемида мягко улыбается Аполлону, а затем быстро поднимается, собираясь уходить.

Из года в год одно и то же — лишь только принесены олимпийцами в жертву вепри, лишь только начинается пир на Олимпе, сразу скрывается она, оставляя празднество, на которое собираются все боги, все герои, и даже чета Подземного Царства поднимается наверх... Из года в год, и никто не знает, куда она уходит. Никому попросту нет дела.

Ведомый внутренним порывом, я медленно выскакиваю из залы за ней и вижу, как Артемида сбрасывает с себя плащ, оставаясь в легкой расшитой серебром тунике — сквозь легкую ткань запретно-манящи точеные изгибы ее тела, — она медленно подходит к террасе и замирает на месте, поворачивая голову ко мне.

— Поздравляю с удачным броском, — искренне улыбается Феба, убирая прядь волос с лица. В ее взгляде сливаются сила и благородство, нежность и решительность, — ты ловко обогнул меня. Жертва самого могучего из вепрей этого года по праву твоя.

— Не все так считают, — отвечаю двусмысленно, но выхожу к Фебе на террасу с улыбкой на лице. — Куда ты уходишь с празднества? Не хочешь придаваться радости со всеми? — приближаюсь к ней совсем близко, понижаю голос до хриплого шепота. — Еще через пару часов вспыхнут жертвенные костры, с Олимпа вид на них прекрасен.

— Но на Олимпе мы забываем, кто мы, и кто нам поклоняется, — тихо произносит Артемида, невесомо касаясь пальцами моих плеч. — Ни Зевс, ни его мудрейшая из дочерей, — саркастично замечает она, — не знают этого, и празднуют этот Великий час, не познавая его сути и его величия.

— Ты бежишь от богов, а к людям то милостива, то мстительна, — веду головой в сторону, делая еще один шаг навстречу к Фебе, — мне тяжело понять тебя, а что же другим? Людям?

— В этом же и есть наш смысл, — нежный смех ее проникает мне под кожу, улыбка оставляет шрамы более глубокие, чем способен нанести любой бессмертный. — Но олимпийцы требуют веры и повиновения, забывая человеческую природу. Хочешь, чтобы тебя любили и почитали — будь жесток и гневайся, когда люди не правы, будь добр и милостив, когда она склонены пред тобой.

Последние лучи солнца скрываются за горизонтом, а на пару секунд мир погружается в красное марево. Уран накинул на плечи густо-синее покрывало, и медленно стали проявляться звезды на темнеющем небе. Пронесся Эвр, принесший за собою еле ощутимый запах благовоний, что начинали поджигать в храмах...

Артемида закрывает глаза, вдыхая воздух и приподнимая подбородок. Еле заметно светится полумесяц над ее головой.

— Мы все пленники и узники воли Зевса, — вдруг произносит она почти неслышно, — да только быть пленницей я не хочу. Хочу сама свою судьбу вершить, — дева вновь устремляет на меня подернутый дымкой взгляд, и нет в мыслях моих ничего пристойного. — Его сила падет, рано или поздно. И не потому, что он станет слабее. Олимпийцы все сильнее теряют связь с людьми.

— Ты празднуешь этот день внизу, — усмехаюсь, когда картина в голове становится законченной, — вот куда ты исчезаешь.

— Все в масках, не признать никого, — улыбается она в ответ, — и я отдыхаю, острее остальных олимпийцев ощущая людскую веру и людские подношения, — вдруг Артемида наклоняется ко мне и оказывается настолько близко, что я ощущаю запах миндаля и ванили, исходящий от ее волос; чувствую ее дыхание на своих губах.

Так близко, что я рушится все внутри меня, пока смотрю в лицо сестры Аполлона, и хриплый полувздох-полустон вырывается из моей груди: "Феба..."

— Хочешь направиться со мной? Ты не представляешь, как ощущаются жертвенные костры там, внизу, когда их жгут в паре метров от тебя. Не представляешь вкуса их и аромата, который попросту не слышен здесь, на Олимпе. Он теряется в толще воздуха, испаряется в празднестве Олимпийцев. Ты не познаешь человеческого поклонения, будучи здесь.

— Они будут поклоняться тебе, остальным; но я у них не в почете, — Артемида усмехается на мои слова, ведя бровями.

— Ты так считаешь? Я видела жертвы, которые они тебе подносят. Они боятся, уважают и любят тебя, не менее остальных. А Зевс и Афина, — Феба пожимает плечами, — они не позволяют другим считать себя равными им. Следуй за мной, Арес. Поверь мне, как я верю тебе. Доверься мне, как я доверяюсь тебе.

И с этими словами Артемида бросается вниз, только серебристый отсвет видится в небе... Я с секунду медлю. Поворачиваю голову, окидывая взглядом праздничный зал вдалеке. Чувствую, как на сердце разливается приятное тепло от мысли, что могу эту ночь быть подле близкого мне друга, желанной мной девы... И, скинув плащ, срываюсь вниз, за Фебой.

То, что люди называют падением с небес звезды — ни больше, чем спускающиеся в людской мир боги.

***

Колонны храма невысоки и расположены слишком близко друг к другу, так что люди толпятся и танцуют, сталкиваясь телами. Пахнет благовониями. Пахнет вином, пахнет наступающим летом, и дурман сковывает. Женщины, мужчины, все почти обнаженные убиваются в праздничном экстазе. Со всех сторон играет завораживающая музыка, бьют барабаны, играют свирели... Мелькают сатиры и нимфы, и все смешивается в безудержном круговороте. Слышны крики связанных вепрей, высятся статуи богов, жгутся костры. Служители поют свои песни, возносят к небу руки, возносят к небу ритуальные ножи... Отовсюду одуряющие пары. Отовсюду воздух пропитан пьянящими запахами. Все соткано из дурмана.

Теснюсь, пытаясь пройти сквозь всю эту вакханалию к центральному огню, где крутится большой хоровод из дев. У всех маски. У кого нет масок, лица тех изрисованы. Мое же лицо запачкано кровью, которая стекает по шее и груди. Я не помню, откуда она взялась.

И начинают приносить первые жертвы, и время замедляется в ту секунду, когда первая кровь льется на горячие камни. Она шипит, ее аромат разносится по округе. Я жадно вдыхаю эти обжигающие нутро пары... Они действительно вкуснее и слаще, чем думалось прежде. Во рту ни то сладко, ни то горько, в голове туман...

Я ищу Артемиду, и вскоре нахожу глазами среди танцующих вокруг пламени дев. Феба, как и я, перепачкана в этой крови. Она носится вокруг костра, извиваясь и танцуя, как никогда прежде. Мир вокруг перестает существовать, и я ощущаю, как сердце начинает биться сильнее, словно хочет вырваться из груди... И я впервые боюсь. Боюсь, что могу потерять особенную связь между мной и Фебой. Боюсь, что она не сможет понять меня и мои самые глубинные желания. И все же я не могу не смотреть на нее, не могу не желать. В каждом движении, в каждой мельчайшей мимике, я нахожу некую магию, которая пленяет. Смотрю на нее, и внутри все рвется и рушится, ведь впервые вижу ее такой.

Дурман.

Дурман, пьянящий и завораживающий. И сама Артемида так же пьянит и завораживает меня. Вновь проливается кровь, вновь ударяют пары в нос, вновь бьются барабаны, вновь жрицы кричат мольбы. Отовсюду стоны, визги. Отовсюду запахи и музыка... Я не помню, как оказываюсь рядом с Артемидой, не помню, как наши тела сплетаются в бешеном жертвенном танце. Лишь помню все тот же дурман, помню тепло ее губ, близость её тела, эйфорию от празднества.

И будет экстаз и праздничное безумие продолжаться, пока сознание не покинет, пока Эос не вступит в свои права после долгой ночи...