ГЛАВА 2 "Больничный свет"
Светало. Вернее, мне так казалось.
Белый потолок плыл перед глазами — размытый, неестественно яркий, будто кто-то включил все лампы разом и забыл выключить. Запах ударил в нос раньше, чем получилось разлепить веки до конца: спирт, хлорка, что-то ещё — медицинское, стерильное, мёртвое. Так пахнет только в одном месте.
Больница.
Я знал этот запах. Мама приносила его с собой после смен — он въедался в её халат, в волосы, в кожу рук, сколько бы она их ни мыла. Только теперь запах был повсюду, густой и тяжёлый, как ватное одеяло, и он не имел ничего общего с тем, как пахла мама.
Попытка пошевелиться вышла так себе. Тело напоминало мешок с камнями: лежит, дышит, но двигаться отказывается. Не от боли — боли не было, — а от пустоты. Такой глубокой, будто из меня выкачали весь воздух и забыли закачать обратно. Левая рука не слушалась совсем, правая — чуть лучше, но пальцы были ватными. Где-то сбоку пикал монитор. Ритмично, монотонно — пик-пик-пик. Сердцебиение. Значит, живой.
Глаза удалось открыть на четвёртую или пятую попытку.
Палата оказалась одноместной — уже странно. В Форт-Нельсоне не было частных клиник с люксовыми палатами, только городская больница на пару этажей. Значит, либо дело дрянь, либо свободных коек не хватало, и меня сунули куда придётся. Стены — бледно-зелёные, краска старая, местами облупившаяся. Окно справа задёрнуто светлыми жалюзи, сквозь которые пробивался серый дневной свет. На подоконнике — засохший кактус в пластиковом горшке. Кто-то забыл полить.
И у кровати — двое.
Мама сидела слева, на жёстком больничном стуле с потёртой обивкой. Спина прямая, плечи напряжены, руки сцеплены в замок на коленях — так сильно, что побелели костяшки. Глаза красные. Не просто покрасневшие, а воспалённые, с лопнувшими сосудами — так выглядят люди, которые не спали всю ночь и ещё половину дня. Под глазами — тёмные круги, которые она обычно маскирует тональником перед сменой. Сейчас — ничего. Даже ресницы не накрашены.
Увидев, что я открыл глаза, она всхлипнула. Не зарыдала — мама никогда не рыдает, — а именно всхлипнула, коротко и сухо, как от удара. Потом подалась вперёд и схватила меня за руку.
— Луи. Луи, милый, ты меня слышишь?
Голос дрожал. Так дрожит натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я хотел ответить, но из горла вырвалось что-то среднее между хрипом и кашлем. Во рту было сухо, как в пустыне.
Отец стоял у окна.