Глава 30
Сознание возвращалось мучительно медленно, будто я пробивалась сквозь плотные, вязкие слои ваты и пепла, слой за слоем, каждый из которых крал звук, свет и чувство времени. Сначала не было ничего, кроме белого, безостановочного шума в ушах — монотонного гула, похожего на звук телевизора, оставленного на пустом канале. Он заполнял все внутреннее пространство, вытесняя саму возможность мысли. Потом к нему добавилась тяжесть — давящая, всеобъемлющая, как будто мое тело залили свинцом и приковали ко дну глубокого океана. Я попыталась пошевелить пальцем, но сигнал от мозга куда-то пропадал, не долетая. Я была заперта в собственной немой, неподвижной оболочке.
Затем прорвался звук — не настоящий, а навязчивый, механический писк, ритмичный и назойливый, словно какая-то металлическая птица билась о стекло. БИП. БИП. БИП. Он врезался в белый шум, прорезал его, стал точкой отсчета, якорем. Под этот электронный стук начали проявляться запахи. Сначала резкая, режущая ноздри стерильность — антисептики, хлорка, дешевое мыло. Потом, под ней, — пыль, застоявшийся воздух кондиционера, запах старой краски. И наконец, самый глубинный, сладковато-приторный и тошнотворный запах тления, который всегда, всегда висит в больницах, как призрак, смесь страха, пота и безнадеги.
Я заставила себя открыть глаза. Это потребовало невероятного усилия, будто веки были сделаны из свинца. Свет был тусклым, размытым.
Чужой потолок. Не мой, с знакомой трещинкой в форме молнии, а совершенно чужой. Бледные, желтоватые плиты армстронг с сетью мелких, черных трещин, расходящихся от углов, как паутина забвения. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Медленно, преодолевая сопротивление каждой одеревеневшей, непослушной мышцы, я повернула голову на скрипучой подушке.
Справа — металлическая стойка с прозрачным мешком капельницы. Жидкость внутри была соломенного цвета. От нее вниз шла тонкая пластиковая трубка, она исчезала под шершавым больничным одеялом, и я почувствовала слабый, холодный укол в сгибе локтя левой руки. Слева — окно. Большое, грязное, с пожелтевшими жалюзи, одна планка которых была сломана и безвольно торчала вниз. За ними угадывался серый, бессолнечный, плоский свет — свет больного дня, лишенного времени.
Больница.
На этот раз по-настоящему. Не сон, не кошмар после тяжелой тренировки, не плод воспаленного воображения. Реальность. Холодная, бездушная, пахнущая смертью реальность.
Пять дней.