Три Года Спустя

Так мы и прожили ещё три года.
Не громко. Не напоказ. Просто — по-настоящему.
Академия, работа, дом… и мы.

После тех бурных месяцев — слухов, споров, шёпотов за спиной — всё неожиданно стихло. Кто-то выпустился, кто-то нашёл себе новые поводы для сплетен. Со временем наш роман перестал быть сенсацией и стал чем-то вроде тёплого фонарика, горящего в углу — привычным, но уютным.

И, знаешь, мы не пытались удержать этот свет. Он жил сам по себе — в нашей улыбке, в её пальцах, запутавшихся в моём шарфе, в моих взглядах, брошенных ей из кабинета, когда она пробегала мимо по коридору с книгами в руках.

Мы проводили почти всё свободное время вместе — в библиотеке, в кофейне за углом, у нас дома, где стены впитывали смех, музыку, запах свежих булочек, которые она так и не научилась печь до идеала, но я обожал именно такие — неидеальные, тёплые, её.

Она писала в блокнотах. Иногда прямо во время лекций.
— Не отвлекаешься ли ты? — спрашивал я, сдвигая очки.
— Это вдохновение, — шептала она в ответ и делала смешную серьёзную гримаску.

Были дни, когда мы просто сидели на ступеньках у входа в здание академии, делились наушниками, слушали старые песни. А потом она ложилась головой мне на колени и смотрела в небо.
— Что? — спрашивал я.
— Просто… хорошо, — отвечала она, и мне этого было достаточно.

Иногда она приносила мне обеды в контейнерах. Даже если еда была холодной, мне казалось, что я ем счастье.

Годы шли, но наша любовь не угасала — наоборот, будто зрела, как вино.
В ней было всё: и уют раннего утра, и тепло вечернего света, и шорох дождя на подоконнике, и наш плед, который мы таскали с дивана на балкон, с балкона на пол.
Она иногда садилась мне на колени, обнимала за шею и шептала:
— Спасибо, что не испугался нас.

Были сложные дни. Сессии. Защиты. Отчёты. Я задерживался на работе, а она ждала, засыпая на моём кресле.
Бывало, что мы спорили. Из-за глупостей. Из-за книг, из-за фильмов, из-за того, кто не убрал чашку. Но всегда мирились. Я целовал её ладони, она приносила мне горячий шоколад, и всё снова становилось как надо.

Она начала писать больше. Её заметили. Я был рядом на её первом вечере. Стоял у стены, когда она читала со сцены свои строки. Её голос дрожал, но я смотрел ей в глаза, и она держалась.
После я крепко обнял её в коридоре:
— Ты моя гордость.
— Я твоя девочка, — ответила она. — Навсегда.

Мы отмечали праздники вдвоём. Иногда тихо — просто покупали торт и задували свечи. Иногда устраивали мини-путешествия — на велосипеде за город, в старые книжные лавки, в парк, где она прыгала по лужам, будто ей снова было десять.

Однажды она пришла в мою аудиторию в большой шляпе и сказала:
— Сегодня урок отменяется. Профессору нужен воздух и мороженое.
И я, взрослый, уважаемый человек, пошёл с ней через весь город за клубничным рожком.

Были и вечера, когда она просто садилась ко мне на колени, тёрлась носом о щёку и говорила:
— Ты ведь понимаешь, как я тебя люблю?
— Понимаю, — шептал я. — Потому что чувствую то же.

Так и пролетели три года.

Никто больше не шептался. Не заглядывал исподтишка.
Все привыкли. Или поняли. А может, просто оставили нас в покое.
А мы… мы всё так же возвращались домой, разувались в прихожей, делили плед, пили кофе, засыпали в обнимку, писали, читали, жили.

И каждый вечер, ложась в постель, я чувствовал её дыхание у своей шеи.
И знал — несмотря ни на что, несмотря на годы, работу, страхи, сомнения —
она выбрала меня.
А я — её.
Каждый день.
Снова и снова.