'Последний луч доверия'. 11

Скука и зудящее любопытство грызли Бискаса изнутри. Он сидел, бесцельно вертя в руках бархатисто-тёплую перчатку Крискаса — ту самую, что должна была стать подарком, знаком доверия. Мысли о том, чтобы исследовать прошлое всей лаборатории, казались теперь неподъёмными. Но вот прикоснуться к этому подарку... Что скрывала его память? Простая забота друга? Или что-то ещё?

Почти против воли, движимый тёмным предчувствием, он прижал ладонь к ткани. Зелёный глаз вспыхнул, вонзившись в материю, как скальпель.

И мир зашелся в судорогах воспоминаний.

Перед ним поплыли образы, липкие и ясные, вопреки ожидаемой мути. Комната. Не та, что здесь. Стерильная, холодная, освещённая голубым светом мониторов. На столе лежала перчатка — идеальная, новая. Ядовитый плод. Рядом — двое.

Впискас, поглощавший свет, пристально смотрел на изделие. Его поза была позой хищника, оценивающего капкан. А рядом... Крискас. Но не тот, которого знал Бискас. Мягкие черты заострились, в уголках губ играла не улыбка, а холодная, удовлетворённая усмешка. В его глазах не было ни страха пленника, ни тревоги. Только расчётливая уверенность соучастника.

– Всё готово. Носитель даже не почувствует укола. Он примет это... как знак доверия, — голос Крискаса резал слух ледяной чистотой, в каждом слове звенел отточенный яд.

Впискас медленно повернул голову, и их взгляды встретились — два отражения одного бездонного холода. Молчаливая ухмылка Впискаса была ответом, зеркалом для усмешки Крискаса. Союз палачей, скреплённый тишиной.

Бискас дернулся, как от удара током, отшвырнув перчатку. Но было поздно. Яд видения, яд правды, уже пустил корни в его сознании. Пол ушёл из-под ног, закружившись воронкой. В висках застучало, а перед глазами, выжженные на сетчатке, вспыхнули и начали обрабатывать цифры: «20».

«Предательство. Всё — ложь.» — пронеслось в сжимающемся туннеле мыслей. Перчатка со звоном упала на бетон. Последним, что увидел Бискас, прежде чем тьма накрыла с головой, было собственное отражение в маслянистой луже — искажённое, разбитое, чуждое.

Клекс шёл, волоча ноги. Гнев после ссоры кипел в нём чёрной, густой лавой. Он вошёл в лабораторию, не глядя по сторонам, поглощённый своей обидой.

И наткнулся на это.

Бискас лежал неестественно прямо, как кукла, брошенная ребёнком. Лицо было бледным, рот приоткрыт. Ни звука, ни движения груди.

– Бискас?.. — имя сорвалось шёпотом, в котором тут же утонул весь гнев. – Нет. Нет-нет-нет...