Мертвечина

Я боялся кладбищ. Всегда, когда я проходил мимо одного из таких, по коже шли мурашки. Оно было городским и маленьким, почти полностью заросшим деревьями. Могильные плиты и старые кресты сопровождали меня каждый день по пути в университет.
Однажды я задумался, что же такого страшного нахожу в кладбищах? И в голову сразу ударил ветер, забытое прошлое и всепоглощающая тишина. Что-то внутри меня заставляло верить, словно бы люди, похороненные там, вовсе не попали ни в рай, ни в ад, а остались там, около своих могил. Я думал, что если зайду туда, то призраки прошлого захотят забрать мою юную душу. Вот что меня пугало.
И всё же.
В один день я решил покончить со своим страхом, стремительно ворвавшись туда. Не знаю, что мною двигало, но мне показалось: чтобы окончательно побороть фобию кладбищ, я должен был зайти в самую глубь этого жуткого места. Всё это время на меня смотрели лица с могильных плит, скучные и серые, а на пути встречались прогнившие кресты, которые хотелось снести своими тяжелыми ботинками. Грузные ветки мрачно свисали на мою макушку, но я продолжал идти по сырой земле, сам не зная, когда именно закончу свой героический поход.
Пока на моем пути не встретилась загадочная могила. Какой-то странной силой тянуло меня к ней. В груди что-то не давало дышать. Я дрожал и в то же время мне почему-то хотелось смеяться. Присев на корточки, передо мной была плита, вся заросшая виноградными ветками, давно засохшими от времени.
Интерес заставил разорвать зеленую пелену винограда, из-под которой показалась юная девушка. Её плечи были узкими и бледными; шея — тонкой, а лицо — острым в чертах; на упругих щеках красовался румянец; пухлые губки расплывались в теплой улыбке; волосы же были взбиты и взъерошены, словно их потрепал легкий ветерок. И тогда я понял, что влюбился в мертвеца...
Кроме лица на могильной плите больше ничего не было, но я сфотографировал её, чтобы нарыть побольше информации. Тогда в моей жизни учеба, подработка и личная жизнь ушли на второй план, наполнившись только ею. По ночам я даже представлял, как целую её и растворяюсь на месте.
Интересно, насколько мягкие были её губы?
Шли дни, но кроме имени и фамилии я больше ничего не смог разузнать о ней. С оставшейся информацией мне пришлось идти на крайние меры.
— Алиса была такой хорошей девочкой, — тихо говорила мать моей возлюбленной. — Закончила школу с отличием, поступила в престижный университет... — Вздох. — У неё было много увлечений. В целом её можно было назвать творческой личностью.
На кухне тихо сопела плита, на которой варился борщ.
— У вас осталось что-нибудь после неё?
— Она писала рукописи... — тихо проговорила она, невольно смяв свой фартук.
— Нужны ли они вам? — с надеждой спросил я.
Мать долго молчала. Повисла тишина. Её глаза начали набухать.
— Мне так будет не хватать моей девочки... но стоит продолжать жить дальше, а эти рукописи заставляют меня думать о ней. — По щекам текли слезы. — Это был её выбор, но если бы я тогда объяснила ей, что...
— Что же? — шепотом спросил я.
Но в ответ на стол прилетела пачка желтой бумаги, связанная бечевкой, а мать ушла рыдать в другую комнату. Так мне и достались её тексты.
Моя комната стала походить на маленькое кладбище, мрачное и грязное. В какой-то момент я просто забросил университет, ведь он мешал мне погружаться в то, что было написано когда-то этой девушкой. Меня ругали родители, но я просто делал вид, словно выхожу учиться, хотя на самом деле гулял по улице, читая её рукописи. Я ненавижу свой университет, и если бы была возможность, то давно бы сменил его, но родители... хотя раньше я мечтал стать писателем.
Записи Алисы были покрыты смертью и историей. Всё же у меня сложилось мнение, что человеческие слова становятся значимыми только тогда, когда самого человека уже давно нет. Текст Алисы был точно таким же: загадочным и интересным. Я читал взахлеб каждое предложение, каждую мысль. В моей голове начал складываться её образ и личность.
Вы знали, что она умеет рисовать? Или, например, что она любила кладбища, в отличие от меня. Иногда некоторые страницы были украшены абстрактными рисунками, какими-то спиралями, геометрическими бесконечностями и людей, слившихся с ними.
«Как много скрывает наш мир? — пишет она. — Мне кажется, что мы видим лишь часть того, что на самом деле можем чувствовать. Однажды мое тело совершенно не хотело воспринимать себя в реальном мире. Мне казалось, что моя комната, школа, класс, мама и даже я — всё было каким-то искусственным. И кто же была я тогда, а кто — другие? Глядя на людей, я чувствую самую сокровенную связь между нами, хоть мы и не знакомы... Я думаю, что все они могут быть такими же, как и я, моим миром, ну а я — их. Я бы хотела стать миром...»
Продолжая читать записи, меня пробирали до дрожи её мысли, и с каждым разом они становились всё глубже и глубже, постепенно переходя любую черту и становясь всё ближе ко мне. Я начал замечать параллели между нашими судьбами. Её тоже били в детстве, а родители находились на грани развода. Мне бы так хотелось поговорить с ней в реальности, но...
«...Тут я поняла. Моя личность стала размываться в мире, стала самим миром и жизнью. Все люди услышали мою душу, став единой со мной. Действительно, мои догадки оказались верны. Это чувство было сильнее эйфории, сильнее любого наркотика, что я пробовала, ведь с пониманием сакрального пришло понимание того, что мир — и есть я. И каждый человек. Ох. Каждый человек в моем мире, и все мы и... и!»
Она не смогла описать своих эмоций; вместо этого на следующей странице была нарисована река в виде бесконечности. Было видно, как яростно Алиса прикладывала силу к карандашу и с каким безумием это было сделано. Тогда я понял: чтобы испытать такое же чувство, которое испытала она, мне следовало повторить за ней все действия. В глубине души мне так хотелось стать таким же миром, ощутить свежий воздух и стать птицей...
Она была наркоманкой. В тот день, по всей хронологии, как я понял, она купила неизвестное вещество, которое назвала «мертвечиной» (как символично). Порывшись в интернете, мне удалось отыскать то, что принимала она. Перед тем как совершить свой план, я решил идеально убраться в комнате, подарить маме подарок, а папе — свою любимую приставку. Они удивились, но отнеслись к этому без особого внимания, впрочем, как и всегда.
Я пошел на кладбище. Был ливень. Всё те же плиты и мрачные лица. Кресты. И мое тело, гремящее по размокшей земле. Сапоги тонули в грязи, отвратительно чавкая. Наконец я приблизился к ней. Всё те же узкие плечи, то же лицо, на которое я... Ударила молния. Грохот. Ветки бешено покачивались из стороны в сторону, перемешиваясь друг с другом, борясь за место в пространстве. Я приземлился рядом с плитой, открыл шприц.
Игла коснулась моей кожи, и тогда пришло понимание, что же почувствовала Алиса. И вправду, то восхищение и эйфорию, те эмоции. Капли замерли в воздухе, вместе с ними замер и я. Через утро, вечер, или может даже через ночь, мое тело, сидящее у могилы, обхватившее её крепко-крепко, откинувшее голову назад, стало медленно размазываться по плите и всему кладбищу. Мой образ один за другим стал наслаиваться сам на себя, пока грудь всё сильнее распирало от смеха. А мир продолжал сливаться воедино со мной, поглощая других людей. Наконец, собирая образ по крупицам, из осколков воспоминаний и текста, я увидел, как поглощаю её...
Всё те же щеки, тонкая шея, которую я мечтал потрогать. Поцелуй. Так вот какие у нее мягкие губы... А этот свет? Ты тоже его видишь, Алиса? Он проходит через нас с тобой. Но разве есть мы? Нет. Уже нет нас. Есть только слово. И это слово перетекает из стороны в сторону. Из стороны в сторону. Из стороны в сторону. В каждого меня. И мы чувствуем. Да, именно так. Вот что ты рисовала тогда! Вот она — бесконечность, Алиса. Это была последняя страница твоей рукописи, ведь так? И я тоже стану последним, кто...
Но его сознание уже растворилось в потоке. И был вечер, и было утро, и была ночь...