Он читает раньше меня

Меня зовут Рейна, и я записываю это не потому, что боюсь забыть. Наоборот — в последнее время мне кажется, что забыть было бы проще. Я пишу, потому что чувствую: есть вещи, которые могут исчезнуть, если их не зафиксировать. Или хуже — измениться так, будто они никогда не были тем, чем казались.

Утро в Ноксвиле всегда начинается одинаково. Свет просачивается сквозь облака, но не греет, а лишь делает всё вокруг чётче — слишком чётче. Серые дома напротив, влажный асфальт, редкие прохожие с опущенными плечами — всё выглядит так, будто город не проснулся, а просто продолжил существовать.

Я стояла на кухне босиком, чувствуя холод плитки под ногами, и смотрела на тостер, из которого медленно поднимался дым. Запах подгоревшего хлеба расползался по комнате, смешиваясь с утренней сыростью, и в какой-то момент становился почти привычным.

— Рейна! — голос мамы донёсся из комнаты. — Если ты снова сожжёшь тосты, я перестану покупать хлеб.

— Я не сожгла, — ответила я, чуть повысив голос.

— Тогда почему пахнет, как после пожара?

Я невольно улыбнулась и вытащила тост. Он был тёмный по краям, почти чёрный, но внутри оставался мягким. Я положила его на тарелку и пожала плечами, хотя она этого не видела.

— Это называется "лёгкая хрустящая корочка".

— Это называется уголь, — сухо ответила мама, появляясь в дверях.

Елена выглядела усталой, как будто проснулась задолго до будильника. Её волосы были собраны небрежно, а взгляд — внимательный, слишком внимательный. Она всегда смотрела так, когда пыталась понять, что со мной происходит.

После смерти отца она почти не задавала прямых вопросов. Она просто наблюдала. И это было сложнее.

— Ты опять за компьютером? — спросила она, подходя ближе и ставя передо мной чашку кофе.

— Я просто пишу.

— Ты всегда "просто пишешь".

Я взяла чашку, но не сделала глоток. Тепло от неё было приятным, почти успокаивающим.

— Ты спала? — спросила мама мягче.

— Немного.

— Сколько?

Я пожала плечами.

— Часа три.

Она вздохнула, и этот звук был тихим, но тяжёлым.

— Рейна, так нельзя.

Я посмотрела на неё, но не ответила. Мы уже говорили об этом. Много раз. И каждый раз это заканчивалось одинаково — она переживает, я говорю, что всё нормально, и никто никого не убеждает.

Потому что правда была где-то посередине, и ни одна из нас не хотела её озвучивать.

— Мария придёт? — спросила она спустя секунду.

— Да. Через час.

— Хорошо, — она кивнула. — Может, она тебя немного отвлечёт.

Я чуть усмехнулась.

— Я не нуждаюсь в "отвлечении".

— Ты не здесь, — спокойно сказала мама.

И это задело.