#2
Ваш первый поцелуй.
---
Петр Карасев
Начало июля. Воздух в районе стоял тяжёлый — пахло жаром, бензином и чем-то железным. Карасев пришёл к тебе без звонка: просто открыл калитку, как будто жил тут. Сигарета в зубах, глаза щурятся от солнца, а в голосе — привычная усмешка.
— Чего такая кислая? — бросил он, проходя на кухню, где ты сидела, уткнувшись в кружку. — Опять кто обидел?
Ты отмахнулась. Но он всё равно подошёл, сел рядом, уперевшись локтями в стол. Его рубаха пахла табаком и чем-то мужским, знакомым, будто бы с детства. Он взял твою руку — грубо, но без злости.
— Тебе всё кажется, что я зверь, да? — тихо сказал он, глядя в глаза.
Ты не ответила. Просто посмотрела на него дольше, чем стоило бы. В его взгляде не было привычного хамства — только что-то хищное, но мягкое, будто он впервые не притворялся.
И тогда ты потянулась. Не думала, не взвешивала. Просто поцеловала его.
Петр замер, будто в него выстрелили, а потом коротко усмехнулся, обнял тебя за затылок и ответил. Не грубо, не поспешно — так, будто боялся спугнуть.
Когда вы отстранились, он хрипло сказал:
— Ну всё, теперь пропала.
Руслан
Конец мая. Магазин уже закрылся, за окном медленно гасли последние витрины. Руслан помогал тебе пересчитать коробки с китайским товаром — всё как обычно, скучно и размеренно.
— Эти китайцы всё делают не по размеру, — проворчал он, пытаясь запихнуть коробку на полку.
Ты рассмеялась, он обернулся, и вдруг в этом смехе что-то щёлкнуло. Стало неловко — тихо, как перед грозой.
— Чего? — спросил он, но голос уже чуть дрогнул.
Ты не знала, что ответить, просто подошла ближе, чтобы помочь, и ваши руки столкнулись на краю коробки. Тепло. Он дёрнулся, как будто удар током.
— Т/И, — сказал он, выдохнув твоё имя. — Не делай так.
— Как? — едва слышно.
Руслан посмотрел прямо — взгляд тяжёлый, но чистый. И прежде чем ты успела отступить, он аккуратно, почти несмело, поцеловал тебя.
Сначала коротко, будто пробуя, потом чуть увереннее.
А когда отстранился, усмехнулся своим фирменным, чуть растерянным выражением:
— Всё, теперь не смогу нормально работать с тобой.
Лев Энштейн
Август. Вечер. В его квартире пахнет лекарствами, металлом и чем-то пряным — ты принесла пирожки, как всегда. Он сидел у окна в коляске, руки на подлокотниках, глаза у него усталые, но с такой же искринкой как раньше.
— Опять с улицы тащишь? — спросил он, кивая на свёрток.
— А кто-то должен кормить тебя, философ, — ответила ты, ставя пакет на стол.
Он хмыкнул, но улыбнулся краем губ.
Пока ты что-то перекладывала, Лев наблюдал. В его взгляде было слишком много того, что он не говорил — тоска, злость, благодарность. Всё перемешано.
— Не жалей меня, ладно? — вдруг сказал он тихо.
Ты подошла ближе, встала напротив него.
— А кто сказал, что я жалею?
Он поднял глаза. И ты увидела в них боль — живую, человеческую. Ты склонилась, почти не думая, коснулась его губ.
Лев вздрогнул. На секунду забыл, где он и почему. Потом осторожно потянул тебя ближе, дотянулся рукой до твоей щеки.
Поцелуй вышел тихим, тёплым — таким, каким бывает только у тех, кто долго держал всё внутри.
— Ты ненормальная, — сказал он с улыбкой. — Но спасибо.
Родион
Октябрь. В библиотеке пахнет бумагой, пылью и осенью. Родион сидит за столом, уткнувшись в каталог, а ты стоишь напротив, перебирая карточки.
— Ты всё время здесь, — говоришь ты. — Не надоедает?
Он поднимает взгляд поверх очков, чуть улыбается:
— А ты всё время спрашиваешь одно и то же.
Тишина между вами уютная, даже когда часы на стене тихо тикают. Ты замечаешь, как на его щеке осталась чернильная отметина, и не удерживаешься — протягиваешь руку, стираешь пальцем.
Родион замирает.
— Ты... — начинает он, но не заканчивает.
Ты улыбаешься:
— Что я?
Он не отвечает. Просто встаёт, чуть наклоняется, и в этом движении — вся его сдержанность, вся робость, которая вмиг ломается.
Поцелуй выходит лёгким, будто он боится, что ты исчезнешь. А потом он выдыхает и тихо говорит:
— Придётся теперь читать тебе не книги, а мысли.