Глава 11

Элли

Мы вошли в столовую, и я сразу поняла — здесь всё было иначе, чем в первый день.

Тишина. Не та испуганная тишина, когда все ждут появления братьев — напряжённая, звенящая, как струна перед разрывом. Другая. Тяжёлая, давящая, как одеяло из мокрого песка.

Студенты сидели за столами — кто-то один, кто-то парами, кто-то большими компаниями, которые молчали все вместе. Они ковыряли еду вилками, водили ложками по тарелкам, но никто не ел. Кто-то смотрел в одну точку пустыми глазами — в стену, в окно, в никуда. Кто-то держался за руки с соседом по парте, как будто боялся, что его утащат прямо сейчас, сию секунду.

Никто не смеялся. Никто не шутил. Даже шепот был каким-то приглушённым, как будто все боялись, что их услышат.

Мы взяли кофе — чёрный, горький, обжигающий. Я сжимала чашку в руках, чувствуя, как тепло пробивается сквозь фарфор, но оно не согревало. Оно только напоминало, что внутри меня — холод.

Мы сели за наш столик в углу, у стены. Там, где нас не видно с центрального прохода. Там, где можно было спрятаться.

Я смотрела в окно.

Лес. Чёрный, мокрый, холодный. Там, внутри, я оставила часть себя. Ту, которая верила, что здесь можно выжить, не потеряв себя.

Я не заметила, как он подошёл.

— Привет, малышка, — шепнул голос над самым ухом.

Горячее дыхание коснулось шеи — влажное, липкое, — и я вздрогнула так сильно, что кофе плеснулся через край чашки, обжёг пальцы.

Рафаэль.

Он стоял за моей спиной, наклонившись так близко, что я чувствовала запах его одеколона. Сладкий, приторный, как патока — такой густой, что от него хотелось закашляться. Его улыбка была везде — в голосе, в дыхании, в том, как он смотрел на меня сверху вниз, как кошка на мышку, которая уже не убежит.

— Как тебе член Гордыни? — спросил он.

Тишина в столовой стала абсолютной.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу — волной, горячей, неудержимой. Щёки горели. Уши горели. Всё тело горело от стыда, который поднимался изнутри, как пламя, и не находил выхода.

Несколько человек за соседними столами повернули головы. Я слышала, как скрипнули стулья. Кто-то хихикнул — нервно, истерически, и тут же замолчал, зажав рот рукой. Кто-то замер с ложкой у рта и смотрел на меня, не моргая.

— Пошёл ты, — сказала я.

Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Но внутри всё дрожало.

Рафаэль засмеялся. Громко. Звонко. Его смех разнёсся по столовой, отразился от высоких потолков, от витражей, от тяжёлых люстр, вернулся эхом — многократным, искажённым, как в кошмаре.