Глава 19. У всего есть цена.

— Вот я даже не сомневался в том, где ты сейчас находишься, Го, — хмурился Бернис, потому что ситуация была серьезной.

Побег с планетоида-тюрьмы заключенного, причем удачный побег — эта новость, если просочится в СМИ, нанесет непоправимый ущерб репутации Империи. А его друг, «Великий и устрашающий Бог войны», как называет его Эван, теперь нагло забил на свои обязанности и вместо дворца улетел целоваться с женой!

Бернис не мог сказать, что его бесило больше: тот факт, что о побеге он узнал не от Маршала, а от Тристана, который внезапно запросил разрешение на преследование должностных лиц Орлонда, или что Го выглядел таким счастливым и довольным рядом с женой, что отсутствие совпадений в системе у него самого выводило Императора из себя.

— Ты хоть понимаешь, что ты нарушил минимум 3 пункта военного устава? — не дождавшись ответа, продолжил Император, но когда перед Маршалом Эвандер развернулся лицом к звонившему, тот тяжело вздохнул, немного смягчившись, сам не понимая почему!

— Ты предлагаешь мне, сáмому узнаваемому военному в Империи, лично следить за подозреваемыми? — возразил тут же Вассаго, обвив руками омегу за живот и опираясь подбородком на плечо супруга.

— Ты не сдал отчет о происшествии, Го? — нахмурился Эвандер, повернув и запрокинув голову назад, чтобы видеть бесстыжие глаза своего Бога войны, потому что делегирование важных действий другому это только 1 пункт.

— Я собирался подождать новостей от Тристана, чтобы картина была полнее... — нагло врал Маршал, смотря в глаза другу на голограмме.

— Извини, Бернис. Мы будем у тебя через час, — вздохнул Вине, а Император кивнул и отключился сам.

Как только голограмма с Императором погасла, в комнате всего на секунду воцарилась тишина, которую разрушил лишь один громкий и строгий голос: — Вассаго Вибралиум! Какого черта ты творишь?!

Эвандер повернулся к нему лицом, и все мысли Маршала о побегах, уставах и долге рухнули под натиском одной-единственной, всепоглощающей реальности — его омеги перед ним. Его явно злящегося, хмурого мальчишки, чье возмущенное выражение лица заставляло кровь Вассаго стучать в висках тяжелым, первобытным ритмом.

«Боже, он великолепен», — пронеслось в голове у альфы безумной, навязчивой идеей, — «Вот так смотрит на меня... Только на меня. Ругает меня, как провинившегося щенка, а я... я готов упасть перед ним на колени, вылизывая и выцеловывая прощение губами на его коже».

— Я... — начал было он, но голос сорвался, предательски сдавленный.