ПОРОК И РОК, И ПАЛИТРА СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

ГЛАВА 1.
В знойный июньский день 1947 года, в одной маленькой деревушке два жителя небольшого деревянного дома горько обсуждали потерю.
— Дурак ты Федя, вот кто ты! — выразилась старушка о своем супруге. Тот в пьяном угаре проиграл вчера своему новому соседу их Моню – так они ласково называли свою корову.
— Как ты мог, любимую нашу Монечку?!— плакала старушенция.
— Дурак я Лизочка, дурак, — согласился с ней Федя, — прости меня, ничуть не соображал спьяну. Выкуплю я ее, вот увидишь, выкуплю, я тебе обещаю. Только денег накоплю – и тут же выкуплю. Ты не переживай только сильно, давление ведь поднимется, не дай бог сердце схватит.
— Захворает ведь она, у чужака-то. Ты же знаешь, совсем она не терпит, когда мы её оставляем надолго. И я ведь захвораю без неё. Зачем же ты так с нами? — причитала старушка.
«Эх Федор, Федор… — с горькой досадой подумал старик. — «Ну и натворил же ты дел».
Урожай в этом году выдался так себе, денег без того в обрез, а тут еще и корову, кормильщицу, в карты спустил. Остались они и без гроша и без парного молока.
«И вправду дурак, последний», — снова мысленно выругал он себя.
— Ты, Лизочка, не плачь, я все исправлю, даю тебе слово, — поклялся старик. Поцеловал супругу в макушку и вышел из дому. Направился он к своему другу, в долг просить. Долго он думал, что сказать ему, ведь спросит он на что деньги-то, а говорить правду стыдно, дураком перед ним становиться не хочется.
Всю дорогу он размышлял, и понял, утаить все равно не выйдет. Скоро вся деревня будет судачить, что Федя корову продул, а у друга денег занимал. Ясное дело, для выкупа.
Делать нечего, корову надо забрать, да поскорее, не даст он страдать больше ни ей, ни старушке своей. Слово он дал – надо бы сдержать.
И слово он свое сдержал. Моню в этот же вечер домой приволок, а другу своему пообещал вернуть деньги с процентами – за то что выручил в трудную минуту и поклялся никому не разбалтывать про долг.
А супруге соврал, будто уговорил соседа, и тот, по доброте душевной, корову вернул. Нечего ее лишний раз тревожить.
На другой день встали муж с женой с восходом солнца, она – завтрак готовить, он – на работу собираться. Предстояло ему сено заготавливать на тракторе. Дело это ему накануне сосед и предложил, и весьма кстати. Правда, лицензия у него уже год как просрочена, но тот сказал об этом не беспокоиться, работник ему нужен срочно, потому все риски он берет на себя.
Что ж, подработка как раз в пору, но на права все-таки сдать нужно будет. Жалеет теперь, что затянул с этим, совсем обленился на старости лет. Но этим он позже займется. Первым делом – долг отдать, да побыстрее, проценты–то набегают.
Позавтракал старик блинами с мёдом, запил их парным молоком, поцеловал супругу в макушку и поехал на тракторе к Василию, что жил на самом краю деревни.
Подкатив к дому товарища, заглушил мотор и вышел поздороваться. Закурив по сигаре они перебросились парой слов о своем, и докурив, снова сели за баранки.
Пока Федя в след другу ехал по пыльной просёлочной дороге, на него вновь накатили стыд и отчаяние. Картина вчерашнего дня стояла перед глазами, и только сейчас до него дошла вся тяжесть содеянного. Кровь прилила к шее и лицу, и стало совсем дурно. Руки задрожали, а из глаз от напора крови потекли слезы.
«Как же так? Как же так я снова сплоховал?» – корил он себя, не в силах остановиться.
«Старый дурак! Опять за старое взялся? Обещал ведь не играть больше!» – беззвучно шептал он, сжимая руль. Дышать становилось всё тяжелее, в висках стучало, а в груди будто жгло раскалённым железом. Дрожащей рукой он потянулся за бутылкой воды на соседнем сиденье, достал из нагрудного кармана таблетницу, вытряхнул нужную пилюлю и принялся запивать ее тепловатой водой, не отставая от впереди идущего трактора. Он всё ещё надеялся, что сейчас полегчает, и потому не решался окликнуть соседа. Но легче не становилось, и он чувствовал как теряет сознание. В тот момент ему показалось, что он больше не очнется, и что не увидит любимую Лизу, и тогда память, как милость, подала образ их первой встречи.
В тот весенний день в Третьяковской галерее он увидел её. Она стояла рядом с картиной Алексея Венецианова «На пашне. Весна», заворожённо разглядывала эту картину вот уже минут десять, а он в свою очередь не мог оторвать от неё взгляда. Девушка то улыбалась, то задумчиво хмурилась, то отдалялась, то вновь приближалась к холсту.
И вдруг она взглянула на него. Тогда ему подумалось что он впервые за долгое время ощутил как по телу разливается уютное тепло, а на душе стало спокойнее только от одного ее взгляда глубоких черных глаз.
— Долго же вы будете смотреть на меня?
— О, любовался не вами, а картиной, что позади вас.
— А в ней, право, есть нечто сакральное и прекрасное, не находите?
— Безусловно. Художник вложил в неё глубокий смысл о вечном возрождении жизни. Взгляните, в центре – статная крестьянка в ярком сарафане, будто парит над землей, ведя под узды двух лошадей. Она не просто пашет – словно совершает таинственный обряд пробуждения природы. Её взгляд обращен к младенцу-амуру, что резвится на невспаханной полоске травы с синими васильками, а сама поступь её так легка и величава, что сомнений не остается – перед нами не земная женщина, а сама богиня Флора, олицетворяющая Весну.
Девушка тихо ахнула от изумления.
— А вот, присмотритесь, — продолжил он, — едва заметная «зеркально» удаляющаяся вторая женская фигура с лошадью на заднем плане. Возникает ощущение, будто это та же крестьянка-весна, завершившая свой круг, и уходящая в грядущее. Замыкает же композицию третья фигура на линии горизонта. Этим приёмом автор подчеркивает извечную цикличность всего сущего.
— Вы словно прочли сокровенную мысль, запечатлённую на холсте, — произнесла девушка, и вновь погрузилась в созерцание, но на сей раз ее будто волновало что-то иное.
«Что же тревожит её? И от чего её беспокойство отзывается и во мне?» - подумалось Феде.
Спустя минуту молчания её задумчивый взгляд вновь устремился на стоявшего рядом молодого человека. Казалось, она была восхищена и одновременно ошарашена его знаниями. В этот миг она посмотрела на него уже совсем иначе.
— Откуда вы всё это знаете? Вы изучаете искусство?
— Дело в том, что это моя профессия. Я искусствовед и провожу экскурсии.
— Так вот оно что! Это так здорово! Мне никогда прежде не доводилось быть в галереях. Расскажите мне еще что-нибудь, прошу вас! Это безумно увлекательно!
Тогда они отправились вдвоем по галереи, пока не подошли к концу часы посещения.
— Впервые встречаю человека, который так живо рассказывает о чем-то. Вы и впрямь любите свое дело. Мне с этим не столь повезло.
— Очень хотелось бы услышать вашу историю. Расскажите.
— Что ж, всю жизнь я грезила о живописи и мечтала поступить в Академию художеств, но воля родителей была иной,– они определили меня в юридический, в надежде, что я стану приличным юристом и сделаю карьеру.
— Вы часто рисуете?
— Время от времени. Знаете, мне часто не хватает ни фантазии, чтобы начать, ни терпения, чтобы закончить. Выходит, художник из меня неважный, – ни одной законченной картины за душой нет.
— Не торопитесь себя судить. Великие мастера иной раз годы отделывали свои творения. Я уверен, и у вас всё ещё получится.
— Я благодарна вам – и за экскурсию и за поддержку. Мне этого не хватало. Я искала вдохновения, и похоже нашла. Благодарю вас! 
— Для меня это было истинным удовольствием. Надеюсь увидеть и ваши картины в этих стенах.
Елизавета ответила улыбкой, и тут же смутилась.
— Ах, какая невежливость! Я ведь так и не представилась! Простите, я так увлеклась вашими рассказами, что позабыла о приличиях.
— Помилуйте, мне следовало представиться первому, но я был так пленён вашей красотой и обаянием, что все манеры разом покинули меня. Феодор Вячеславович.
— Елизавета Николаевна. Будем же наконец знакомы! – С восторженностью заключила Лиза, ласково пожимая вытянутую руку.
В тот вечер они не спеша прогуливались по Музеону, любуясь закатом и беседуя обо всем, что только придет на ум. Когда же совсем стемнело, они ненадолго присели на скамью, рассматривая мерцающие в небе звезды.
— Уже поздно, пора возвращаться по домам.
— Да, пора.
Однако, разлучаться им совсем не хотелось. Они оба увидели друг в друге близость душей. Будто его и ее души едины. Будто все те прожитые годы они ждали их встречи, и вот наконец это случилось.
С тех пор они встречались вновь и вновь, почти каждый день. Узнав о ее страстной любови к природе, искусству и различного рода антиквариату, он стал её проводником по музеям, галереям, театрам, и уютным антикварным лавкам, где они подолгу выбирали что-нибудь диковинное. Привозил её на цветущие поля в знойный полдник и на берег Волги в теплые закатные вечера. Каждый их день они проводили насыщенно.
Однажды им захотелось уехать подальше от города, и они сняли одинокий дом в сосновом лесу. По прибытию он принялся растапливать баню, а она приготовила поужинать вареной картошки с рыбой.
Вечером они сидели на открытой веранде, и делились друг с другом чем-то откровенным и сокровенным. Тем, чего ранее никому не рассказывали.
Она мечтала о своем доме, о любви, которую пишут в книгах, мечтала оставить след в истории искусства, чтобы ее картинами восхищались и вдохновлялись многие века. Мечтала прокатиться верхом на коне и объездить все страны мира, или, по крайней мере, хотя бы половину.
Он понял что мечтает о том же с ней, мечтает чтобы у нее было все, чего она хочет, и пообещал сделать все возможное, чтобы эти мечты стали явью.
В тот вечер, они особенно стали близки.
— Знаешь, я прежде раньше не испытывала ничего подобного, ни с кем, — призналась Лиза.
— Знаю. Я тоже, — только и сказал Федя.
Обоим им было всего по двадцать пять лет. Впереди у них была длинная, необыкновенная совместная жизнь. Все время мира принадлежало им.