Часть 60. «Сила в маленьких ладошках»
Прошло три года.
Наш дом больше не пах свежей краской, новой кожей и той холодной, тревожной пустотой, что сопровождала нас в первые месяцы. Теперь он стал живым, дышащим организмом, насквозь пропитанным ароматами домашней выпечки с корицей, свежескошенной травы и детского шампуня, который, как гордо гласила этикетка, «совсем не щиплет глазки». Если бы кто-то сказал мне тогда, в ту страшную, пропитанную ядом ночь в особняке Виктора Николаевича, что я буду просыпаться не от липких кошмаров, а от того, что маленькие, теплые и не всегда чистые ладошки бесцеремонно шлепают меня по щекам, я бы сочла это несбыточной, почти жестокой сказкой.
Но сказка стала реальностью. И за эту реальность мы платили честную, высокую цену — шрамами на сердце, которые больше не кровоточили, но служили напоминанием о том, какую бездну нам пришлось перешагнуть, чтобы просто иметь право на тишину.
Надя была воплощением всего того, что мы с Артёмом отчаянно пытались спасти в самих себе. У неё были его глаза — глубокие, невероятно внимательные, смотрящие прямо в суть вещей, но полностью лишенные того свинцового, мертвого холода, который когда-то парализовал мою волю. Её смех был подобен хрустальному колокольчику, рассыпающемуся по коридорам, выметая из самых темных углов последние призраки Карины и той боли, что она принесла.
Я медленно спустилась на кухню, щурясь от яркого утреннего солнца, которое бесстыдно заливало наш обеденный стол. Артём уже был там. Он стоял у панорамного окна, замерев и наблюдая, как Надя на террасе сосредоточенно пытается поймать солнечного зайчика, прыгающего по деревянному настилу.
На нём была простая светлая футболка и мягкие домашние брюки. Он давно отказался от «брони» строгих костюмов в стенах нашего дома, словно вместе с пиджаком снимал с себя обязанность быть жестким и недосягаемым. Его взгляд, прикованный к дочери, светился такой неприкрытой нежностью, что мне на мгновение стало трудно дышать.
— Она опять победила, — тихо произнес он, не оборачиваясь, лишь по звуку моих шагов узнав мое присутствие. — В чем на этот раз? — я подошла к нему вплотную, обнимая со спины и прижимаясь щекой к его крепкой лопатке. — Она убедила меня, что завтракать нужно исключительно на улице, потому что «птички тоже хотят смотреть, как мы едим». А еще она заявила, что овсянка вкуснее, если в ней вареньем нарисовать мордочку кота. Причем кота зовут Барсик, и он «очень голодный».