XII

Саймон сидел на полу, прислонившись к своей кровати. Он снова проплакал целый день, не ответив ничего на расспросы отца и матери; он только стонал и злобно прогонял их выдуманными им же ругательствами, тут же забывая все сказанное, словно неудавшийся сон.

Миссис Спарклз, которая теперь относилась к сыну совершенно иначе, не возражала против такого поведения. Она следила за тем, чтобы Саймон выпивал терпение и благоразумие, но в комнате не задерживалась. «Мне не в чем его винить, – думала она, уходя. – Верно, то, что открылось ему, передается только на высшем языке, а он не может поделиться с нами и страдает... Бедный мой мальчик...»

Ни молодая просветительница со своими приятными манерами и ухоженным детским лицом, ни тем более учитель, который должен был рано или поздно вернуться на службу в Школу, не смогли ничего вытянуть из прикованного к постели Саймона. Когда они оба исчезли, мальчик благополучно поправился, но его так и не выпустили из апартамента. Фелиция Спарклз приносила домой бумаги – одну за другой – и складывала их в тумбочке у кровати. Саймон не смотрел в эти бумаги, но понимал, что все они были важными предлогами для того, чтобы мама могла держать его дома, и что она добивалась их по собственному желанию.

Зачем это было ей нужно? Видно, она хотела сделать из него экспонат – и выставить в какой-нибудь зале богатого дома миссис Пайтон, чтобы каждое воскресенье его освещали солнечные лучи из балконной аркады, а гости – Господа и собственники – поминутно останавливались возле него и, потрясая головами, восклицали: «Этот мальчик – да-да, вот этот прелестный мальчик – большое и значительное откровение Создателей!»

Мистер Раймонд говорил, что человек не должен превращаться в экспонат, и Саймон был с ним согласен. Но куда он теперь мог деться! Сны перестали приходить к нему, когда им наскучила обстановка его комнаты, а благоразумие, которым его начали пичкать еще в большем объеме, отбило у него желание искать новые сны в книгах. Все время он сидел на полу или на кровати, как брошенная кукла, и снилось ему только одно – что его жизнь стала бесконечным потоком слез, который, увы, не мог превратиться в Океан, потому как слезы высыхали от света, просачивающегося в комнату из-за портьер на окне. Но он не видел и слез, оттого что терпение не давало ему чувствовать грусть. Он не видел уже ничего в своей жизни – и как-то впервые задумался о том, что без снов в этой жизни может ничего и не быть! Имело ли значение то, что происходило за портьерами? Если это имело какое-нибудь значение, то относилось ли оно к Саймону, который не мог выйти за портьеры? Об этом нельзя ничего сказать наверняка – вот что он понял в конце концов.

Однако у него оставалось еще то, чего он и не должен был видеть, незримое, как Создатели, неизменное и непобежденное – надежда на новую встречу с городами Океании. Океания-А с ее гигантскими стеклянными домами, батискафами и подводными скалами была столь ясно ощутимой и своеобразной, что не имела никакого права исчезнуть так, как исчезали сны. Саймон не сомневался, что в городе его ждут люди – те удивительные люди, которые точно так же не могли никуда пропасть.

«Если в Океане нет никаких вечных мук, – думал Саймон, – то, наверное, со мной ничего не случится, если я спущусь в Океан сам. И, наверное, я буду там скорее, если не стану дожидаться, пока за мной придут».

Ночью, когда влияние терпения и благоразумия сходило на нет, появлялась решимость удрать из апартамента. Однако перед сном миссис Спарклз запирала дверь на второй замок, который открывался только ключом. Ключ она прятала в спальне; пробравшись туда в темноте, Саймон ничего не мог найти и, боясь разбудить родителей, скорей возвращался к себе.

Поутру ему первым делом приносили кофе, наполовину разбавленный благоразумием и терпением. Однажды он вылил его на ковер, и тогда миссис Спарклз ласково его пристыдила, а затем непонятно откуда принесла новые склянки. Саймон совсем отчаялся и в другой раз попробовал шмыгнуть мимо нее в гостиную, к уже не запертой двери. Миссис Спарклз не вытерпела и пригрозила, что если он будет делать вид, что не умеет смирно сидеть в своей комнате, то она опять приставит к нему просветительницу.

Тот день, который опять прошел для него в слезах – первый день нового Праздника, – ничем не отличался от всех предыдущих, но на следующее утро что-то изменилось. Мама не принесла ему кофе; больше часа она проговорила с папой на кухне. Они с волнением что-то обсуждали: мама уговаривала папу не принимать оставшееся терпение, а папа выражал робкие сомнения. Мама возмущалась и повторяла, что сделать так ей велел сам господин Лонгстоун, который именно затем заходил к ней накануне, а усомниться в словах Главы палубы – значит нарушить Заветы и вообще проявить жуткое праздномыслие. В конце концов папа сказал, что сам разузнает об этом в Ратуше, потому как ему все равно нужно идти на службу. В ответ мама назвала его болваном и крикнула вдогонку, что в его возрасте можно было бы если и не выслужить высокий ранг, то уж во всяком случае стать немного понятливее. Потом, в тамбуре, она напомнила ему купить газету. Когда разговор прервался, она ушла в спальню – наряжаться на парад. Перед выходом она заглянула в комнату Саймона и, как всегда, наказала ему оставаться в апартаменте и не открывать никому дверь.

Саймон ее послушался – по привычке. К тому же он не почувствовал никаких перемен в своем состоянии, и надежда в который раз тихо заснула под тенью уныния; он опустился вновь у кровати, покорно сложил на коленях белые руки и, как всегда, омертвел.

Он смотрел в одну точку – под письменный столик, которым почти никогда не пользовался. Через некоторое время у него, как всегда, потемнело в глазах. Саймон не знал, из-за чего так происходит, но это его давно не удивляло.

Но вот он наконец оторвал глаза от пола и поводил ими вокруг комнаты – от этого обычно становилось светлее, и он мог наметить другую точку. Но теперь светлее не стало. Саймон замигал глазами, но мнимый сумрак в комнате сохранился. Попытался заплакать – но слезы не шли. Тогда он взглянул на большое окно и от неожиданности сразу же вскочил на ноги.

За окном зыбился сплошной темно-синий цвет; стекло то и дело вздрагивало, меняя форму под действием воды. Мальчик раздвинул портьеры. Напрягшись, он разглядел вершины скал, вздымающиеся из бесцветной пузырчатой пелены под окном, и водоросли, обвивающие их бурыми и пестрыми кольцами. С одной стороны хребта виднелся огромный, сияющий стеклянный шар, разделенный на сечения и секторы. Где-то в отдалении, казалось, проплывал пузырек батискафа, начиненный механизмами, созданными рукой человека.

«Должно быть, сон, – подумал Саймон. – Не вернулся же я на самом деле в Океанию?»

– Так они вернулись или нет?

– Ну разумеется, он вернулся! Я лично довел его до сектора. Но он еще не освоился здесь, разве вы этого не замечаете? Дайте немного времени, и все образуется. Быть может даже, он будет вам полезен.

Саймон, не растерявшись, бросился к другой портьере и всунул голову.

– Как вам спалось, господин стратификатор?

Так прозвучал вежливый голос усатого мистера Раймонда, и Саймон с непередаваемой радостью на лице забежал в гостиную.

– Вы поглядите, какой туалет! – захохотал бесцеремонный Фред Фатом. – Надо думать, готовились к экскурсии. Экая фигура!

Сопроводителей в этот раз не было. Саймон остановился у одного из пустых диванов и с удовольствием обнаружил на себе тот самый синий костюм со шляпой, в котором разгуливал внутри чудесных подводных Сфер много-много дней назад.

– Мне кажется, накануне с вами случилось переутомление, – продолжал Эдвин Раймонд, небрежно покачивая тростью.

Подумав, Саймон кивнул.

– Это верно, после той игры я стал какой-то сам не свой, – важно ответил он. – Но теперь я чувствую себя куда лучше!

Петляя между Южными улицами, Уильям и Констант нашли укрытие в перголе – той самой тенистой перголе вблизи от апартаментария семьи Спарклз. Орава преследователей, совершенно ослепшая за время погони, пронеслась по 2-й Южной мимо; вопли долго не утихали, но в конце концов стало ясно, что люди отдалились на безопасное расстояние.

– Вы и теперь не будете ничего рассказывать? – спросил ДеВитоло, тяжело отдуваясь и щелкая ослабленными суставами.

– Я не сдержал обещания, – ответил Уильям, упавший на карачки.

– Обещания? Какого еще обещания?

– Я видел в башне тетрадь с моим именем, так что все решено, неизбежно. Уж если он лично говорил с хозяйкой... Но вот он промедлил, и я...

Констант ДеВитоло просто застыл, разведя руками.

– Я думал, вы и сами удосужились посмотреть, – сказал Уильям не без издевки, подняв горящую голову.

– Наблюдательность, бдительность, – проворчал ДеВитоло, – забудьте! Знаете что? Знаете что... Это все помутнение. Расстройство. Нервы. Но уже невелика важность.

Он сел на скамью передохнуть. Уильям вышел обратно на середину улицы. Он тоже был вымотан этим приключением – до той степени, что совсем некстати его начало обманывать зрение. Будто полдень являлся только перед его глазами, а позади стоял ночной мрак; при малейшем движении все для него затмевалось густой синевой, и какое усилие надо было сделать, чтобы различить ближайшие дома!

Он всего однажды видел, как Саймон заходит в апартаментарий, но теперь осознал, какое живое, волшебное впечатление оставила их единственная встреча. Впрочем, номера апартамента он не спрашивал, и следовало спешить, невзирая ни на какую усталость.

Он обернулся, чтобы кликнуть ДеВитоло, но тут раздался такой грохот, что заложило уши, а палуба сама по себе двинулась с места.

За окном кухни что-то загремело, и стены апартамента задрожали. Всколыхнулись дорогие портьеры из тафты, хрустальная ваза миссис Спарклз, в которую та хотела переселить один из искусственных цветков, соскользнула с полки и разлетелась вдребезги, а стеклянный столик посреди гостиной покрылся частыми причудливыми трещинками.

– Что это? – испугался Саймон. – Вы это слышали?

– Это начало, – сказал лысый Фред Фатом. – Или – смерть, что в равной степени вероятно.

– Смерть?

– Не хандрите раньше времени, Спарклз, – хохотнул Фред. – Сферам еще не приходилось перемещаться наверх, это правда! Но уж такая-то перегрузка нам помешать не должна.

– Вы плывете наверх? – изумился мальчик. – Но вы же не получили ответа от иск... педиций?!

– Мы решили: едва ли мы будем блуждать много дольше без их ответа, – улыбнулся Раймонд. – Для вас это теперь неожиданность? Не вы ли недавно считали нашей обязанностью спасти их?

– Не так страшна смерть человека, как гибель его начинаний, – стоял на своем мистер Фатом.

Саймон просиял и подумал, что все эти события нужно записать не откладывая.

– Вы видите то же, что вижу я? – спросил ДеВитоло, когда грохот смолк. – Надеюсь, я еще не совсем лишился разума.

– Это пройдет, – ответил Уильям, туша ладонью затылок. – По крайней мере, мне не впервой. Может, оно что-нибудь и значит, да только всегда случается в самый неподходящий момент. И сейчас нет ни сил, ни времени над этим думать.

– Вы правы. Рано или поздно нас настигнут, и как бы не пришлось сравнивать их силы с нашими, – тревожно пробормотал Констант. – Поторопимся. Вы не расскажете мне хотя бы о вашем знакомом?

– У него разноцветные глаза. Один зеленый, другой – красный, – сказал Уильям. – И есть в нем еще кое-что...

Несмотря на оживленный дружеский спор между распорядителями подводного города, которые выясняли, что же все-таки ждет людей на поверхности, настойчивый стук наконец добрался и до других комнат. Саймон, который рыскал по всему дому, надеясь найти хоть клочок чистой бумаги, неохотно вернулся в гостиную.

– Слышите, мистер Спарклз? – довольно сказал мужчина в коричнево-кремовом пиджаке. – Кажется, ваш черед принимать гостей.

– А куда вы теперь пойдете? – спросил Саймон. – В ваш... город? В Океанию-А?

– Все глупите, Спарклз? – со своим глухим смехом сказал лысый. – Мы ведь и так в городе.

– Хорошо, – кивнул Саймон.

– Не смейте беспокоиться за нас, – добавил усатый и указал мальчику на входную дверь за портьерой.

– Саймон! – кричал Уильям. – Саймон!

– Если он и вправду здесь, а не в Школе, то должен был услышать вас, – резонно заметил Констант ДеВитоло.

И действительно. Скоро раздались осторожные шаги, – словно каблуки башмачков клацали по звонкой плитке, – но потом за дверью опять все стихло.

– Саймон, прости меня, выйди ко мне, скажи что-нибудь мне, – повторял Уильям негромко.

– Кто там?

– Я! Уильям... и кое-кто еще. Ты откроешь мне?

– Это не дозволено, – сказал Саймон тонким и необычно слабым голосом.

– Мы расскажем тебе об Америго, как я и обещал! – воскликнул в ответ Уильям.

– Не горячитесь, – тронул его за плечо ДеВитоло. – Тот, кто создает истории сам, по-моему, не нуждается в таком подходе.

Уильям покачал головой.

– Юный мистер Спарклз! – спокойно сказал ДеВитоло. – Мне известно, что ты сочиняешь рассказы и повести.

– Какое вам до этого дело? – проворчал Саймон, подражая сдавленному голосу лысого Фреда. ДеВитоло задергал бородку, и только это выдавало его собственное нетерпение.

– Саймон, мне интересны твои сочинения! Они всегда остаются с тобой, ведь верно? Разве ты хранишь их не ради того, чтобы кто-нибудь другой ими заинтересовался – просто так? И если это твой труд, я не стану умалять его ценности! Что ты хочешь за них?

У скважины замка зазвучало неровное дыхание, будто нюханье.

Уильям озадаченно посмотрел на ДеВитоло, но тот сделал знак, призывающий немного подождать. Изнутри дважды щелкнул вертушок, тяжелая дверь апартамента отворилась – и выглянула сначала синяя шляпка, опоясанная красивой белой лентой, потом два разноцветных глаза под рыжей челкой, а потом весь Саймон Спарклз.

– Я ничего за них не хочу! – смело заявил он, но вид обмотанной головы Уильяма рассмешил его. Уильям отвернулся.

– Каков наряд! Волшебство, да и только, – восхитился ДеВитоло, взглянув на него. – А меня зовут Констант ДеВитоло, и я...

– Я знаю вас! – заливаясь, перебил его мальчик.

– Саймон, ты же не намерен останавливаться на достигнутом? – как-то странно серьезно спросил ДеВитоло. – Хочешь придумывать новые истории? Тогда будет лучше скорее закончить эту.

– Я все-таки должен быть дома, – сквозь смех сказал юный автор.

И ДеВитоло вдруг тоже фыркнул.

– Здесь, на Корабле... история не об Америго?

– Откуда вы знаете, что мои истории не про Америго?

– Я не знал, – честно ответил продавец часов. – Но я слышал об одном человеке, которому до смерти надоел этот Америго и все разговоры о нем.

– Одном человеке? – с сомнением переспросил Саймон, и вспыхнул огнем красный глаз, пронзительно глянул зеленый...

Несколько мгновений спустя палубу сотряс новый грохот – совсем близко. Все трое едва смогли удержаться на ногах, хватаясь за то, что попало под руку.

– Как вы думаете, что это грохочет? – спросил уже ничуть не напуганный Саймон.

– Мы поговорим об этом по дороге, – заверил его ДеВитоло.

У фальшборта подул сильный ветер, обрадованный приходом людей, над которыми можно было вдоволь покуражиться в праздничный майский полдень! Уильям шел впереди, за ним – человек с аккуратной бородкой, одетый в благоприличный вишневый костюм, и взволнованный рыжеволосый мальчик в волшебном синем костюме с корсажем и пелеринкой. Саймон шагал совсем неуверенно, так и норовя споткнуться на ровном месте, но ДеВитоло всякий раз успевал ловко поймать его за плечи.

Разъяренная толпа растеклась по всей палубе. Нигде нельзя было долго прятаться от прозревших глаз, и один голос облетел ее всю с быстротой молнии и собрал воедино. Теперь она надвигалась на корму со всех сторон; стремясь к своей единственной Цели, пассажиры появлялись из каждого прохода, из каждого переулка – и продолжали идти вдоль бортов. Они поднимали в воздух свои орудия и наперебой восхваляли мудрость предписаний, – но ветер был достаточно силен, чтобы заглушить их слова до полной неясности.

Главы палубы здесь не было видно – этим людям уже не был нужен Глава палубы. Но их детям еще нужен был учитель – и потому их дети смирно ждали прибытия в замке из белого камня и на лоне Парка.

Все, что теперь оставалось, – минута бесцельно проведенного времени.

– Это и есть то, что вы задумали? – спросил Уильям, угадав, что должно произойти вслед за этой минутой.

ДеВитоло энергично кивнул.

Уильям не без труда приблизился к самому фальшборту и попытался облокотиться на ледяной планшир; он сбросил пиджак в разгар погони и был в одной легкой рубашке. Саймон застучал зубами и, когда Уильям отпрянул от бруса, увидел, как прозрачная речка, разлившаяся по зеленому лугу, обрастает снежными иглами.

Мальчик старался не смотреть в небеса: размазанные по ним жидкие белые комья напоминали ему остатки ненавистного овощного пюре, зачем-то разбавленные водами доброго Океана. Он хотел спросить у старших, отчего так рассыпаются облака, – но тут же решил, что придумает сам, как только окажется на земле.

Ветер растрепал повязку, и Уильям сорвал ее с головы. Боли в затылке не ощущалось. И он размахнулся, чтобы швырнуть пропахший благами мистера Гринсана отрезок материи за борт. Не тут-то было! Ветер выхватил повязку из его пальцев и понес ее на восток, в сторону Тьютонии, а потом на север, прямо к незабвенному Парку Америго.

«Это принадлежало им...»

Уильям осторожно выглянул за борт, и ему показалось, что под светлыми ладонями Создателей темнеет поверхность настоящей земли.

Разве это будет предательство? Он не предаст ее! Она обязательно будет ждать его там, внизу, и они не умрут, и им снова будет интересно! И его Лена... его Лена? его Лена! Может, и она в самом деле – есть?

– А ведь сегодня день моего... рождения! – воскликнул он.

ДеВитоло широко улыбнулся.

– Позвольте тогда вас поздравить, юноша! – закричал он в ответ, наперекор оглушительному порыву ветра. – Может быть, вы – пустое место! Может быть, вы не пассажир, и никогда им не были! Что, если вы – Корабль?

Уильяму вдруг стало очень больно в груди – он вообразил себе, как неуютно должно быть всем тем, кто вынужден тесниться в ней, как в глухой, узкой, запертой веками комнатке с низким потолком и разбухшими окнами. А потом она, прямо изнутри, расцвела, словно Парк Америго, и пробились к берегу птичьи напевы, и заблистали на солнце мягкие верхушки добрых лиственниц, и радостно забурлил ров, а воды его устремились ввысь и захлестнули целую сотню надменных крыш и все оранжереи. И Уильям понял, что нужно действовать – покуда изменчивые солнечные лучи не превратили все это мокрое великолепие опять в мертвую засуху.

– А вы? – повернулся он к своему другу. – Вы – тоже пустота? Тоже Корабль?

– Если угодно! – воскликнул Констант ДеВитоло и захохотал, выпустив трепещущую руку Саймона; а ветер все рвался в их лица, развевая волосы и разгоняя праздные мысли по всем настоящим пространствам.

Когда вы закроете книгу,

Корабль останется в небе!

Когда вы закроете книгу,

Корабль падет в Океан!