Акт I
 Магнус. Заточение.
 Глава I
 In silico. По образу и подобию.

 Вначале мир горел. Творец проливал слёзы, склоняясь над своим детищем. Капли обрамляли образы, застывали, отзываясь на века громким эхом. Тысячи рук вскрывали душу. Отчего же муза приходит только к тем, кто видел боль? Раны разрывают плоть, возвышают к свету. Источник всегда полон — даёт и забирает обратно. Огонь, разносимый ветром, прошёлся по земле вспышкой вдохновения и, встретившись с водой, породил цикл. Энергия разделила себя на части. Половина олицетворяла жизнь, другая — смерть. Путь от одного к другому бесконечен, а бесконечность — есть трансформация, в которой и заложен сам цикл. Таинство превращения скрыто, но отражается в зеркалах множества квантовых реальностей. Видя только своё отражение, не каждый сможет осознать себя — человека, который отбрасывает тени.
 Вы когда-нибудь задавались вопросом, был ли счастлив строитель нашего мира? Искал ли он счастья? Есть ли здесь место радости или всё это просто бессмысленный круговорот жизней? Беспощадная кармическая мясорубка, в которой так легко стереть свою суть и потерять себя навсегда. Я смотрел на то, как мир, в котором мне больше нет места, строился, ломал себя изнутри, менялся, менял законы реальности, убивал, умирал сам и неизбежно возрождался. Я видел, как живая горячая плоть, — органика, соединяется с синтетикой. Я помогал системе определять наше будущее, я создал целый мир, и никогда не был счастлив. Возможно я искал счастье, но оно определённо не искало меня. Я всегда был погружен в мысли о днях грядущих, в своей голове я проводил почти всё время, что едва ли замечал реальность, которая ускользала прямо перед глазами. Я считал, что мне покорилась вечность, ведь Хранителям Истины были доступны вещи, на тот момент, казалось бы, невозможные. Моё сознание поместят в новое тело — соединение биотики и синтетики. Мир, в который я отправляюсь, в который мы, человечество, отправляемся находится за горизонтами нашего понимания и имя ему Сат. Для того, чтобы войти в него сейчас, первые шаги должны сделать созданные в лабораториях клоны, потом мы станем занимать сознание случайных, уже загруженных в Сат клонов, временно, постепенно привыкая к Новому Миру и давая возможность ему привыкать к нам. И лишь потом мы окончательно закрепимся в телах, зеркальных нам и нашей сути. Донор моей будущей постоянной оболочки в мире Сата— мой же собственный клон. Абсолютно идентичный внешне, но со своей уникальной личностью, предпочтениями, чувствами, и, может быть, душой. По началу возможность присутствия души у клонов так смущала некоторых из нас, что мы даже приостановили на время всю работу и сосредоточились на одном — пытались найти уникальное сознание, заключённое в искусственные рамки. Предполагалось, что способность творить служит маркером, олицетворяя собой некую божественную суть, искру. Но выращенные в лабораторных условиях клоны были лишены малейшего шанса на созидание, их создавали для другого. Тогда один из Хранителей предложил пытки — самый быстрый путь к душе, хоть и лишённый красоты. Страдания способны разбудить даже самое скрытое, повторял Восьмой. Это решило вторую проблему — тест вещества, полностью растворяющего кости. Тестировать планировалось на искусственных частях тела, а для наших будущих оболочек этот препарат предназначался точечно, чтобы аккуратно заменять кости на металлические протезы и пластины. Но в последний момент планы изменились — тестировать «Гибиан» решили на клонах. Пока клоны метались в агонии и их кости плавились подобно нагретому маслу, Хранители смотрели на их страдания и размышляли, достаточно ли это для пробуждения души. «Гибиан» вводился большой иглой глубоко под кожу и действовал мгновенно, заменяя костную ткань на биогель. Части тела становились будто резиновые и вытягивались, кожа приобретала неестественно розовый цвет. Не смотря на физическое превосходство над обычным человеком, большинство клонов просто не выдерживали эту колоссальную боль и умирали. Эксперимент можно было считать провальным, если бы одним утром не случилось нечто особенное. Мой донор, наблюдавший за всем этим со стороны, вдруг вызвался добровольцем. Он бы никогда не разделил эту участь с другими клонами, так как предназначался для меня, Девятого Хранителя. Это неожиданное событие так взбудоражило наши умы, что мы позабыли обо всём остальном. Все взгляды были устремлены лишь на него. Что его побудило пожертвовать собой? Какие ещё вольные мысли посещали его голову и как долго? Почему именно он? Донор задумчиво поводил пальцами по стеклу, которое разделяло лабораторию и комнату пыток, и внезапно изъявил желание зайти в комнату с «гибианами», так мы называли выживших после опытов клонов. Я следил за каждым шагом донора, мы встретились взглядом, я смотрел в его синие глаза и больше не узнавал в них себя. У клонов была душа. И, кажется, она стремилась вырваться из оков предложенной реальности. Он хотел умереть и разглядел в этом свой единственный шанс.
 В суматохе происходящего никто не заметил, куда пропал Первый Хранитель. Я уловил нечто общее между ним и одним из гибианов, но сказать наверняка было трудно. Подопытные больше походили на живое мясо, с застывшей гримасой ужаса и боли, распятые и подвешенные, с сотнями проводов вокруг их тел. Облик искажался, разум покидал измученные оболочки. Я не любил этот отсек и комнату с гибианами. Происходящее напоминало мне мясные лавки, где мясник в красно-белом фартуке разделывает туши, нарезает, рубит, пилит и части тела подвешены на крюки, головы лежат на прилавках, а кровь льётся по белоснежной поверхности. Только вместо трупов животных здесь были гибианы. Хочется отвернуться и не дышать — запах крови, металла и холод. Я любил холод, но тут мне было не по себе. У меня надолго пропадал аппетит и я шатался по этажам, стараясь выкинуть увиденное из головы. Среди бесконечного количества секторов лаборатория была, пожалуй, одним из самых неприветливых мест. Само строение, где мы жили и работали, напоминало огромную стеклянную планету, внутри которой кипела и бурлила жизнь. Мне понадобилось бы несколько собственных жизней, чтобы хотя бы бегло посетить все отсеки. Я засыпал и просыпался в стеклянной комнате, одной из многих, в которой помимо меня ещё проживала часть персонала лаборатории. У каждого была широкая одноместная кровать, вполне удобная, не считая того, что сверху и на нижнем ярусе тоже кто-то спал. Экономия пространства вполне оправдана — мы жили словно в улее и кем были остальные пчёлки я не знал, но одно известно наверняка — все мы трудились на благо Сателайт.