Колесница водителя моего такси медленно продвигалась к главной улице Петербурга. Начав нелепый диалог, я зачем-то очередной раз представился не своим именем. Вновь отказался быть собой. Дурная привычка — оказываться никем в местах, где всем и так на тебя наплевать. Ремарка — я и так никто, зависшее в нигде. Как и все мы. Пожалуй, единственная разница между мной и другими заключается лишь в том, что я не боюсь себе в этом признаться. За чертой города вечер скатывался в ночь. Самолёты летели во тьму, исчезая среди звёзд.
В аэропорту я купил две крохотные бутылочки виски, которые решил разбавить с кофе перед тем, как опрокинуться в машину. Получился чертовски вкусный кофе. Выражаясь языком Девида Линча. Не помню, когда я последний раз смаковал вечерний кофе с таким удовольствием. В принципе, прошлое я предпочитаю не вспоминать. Оно для меня, как плохой фильм, который хочется забыть сразу же после просмотра. Своеобразный киносеанс, что нельзя покинуть. Картина мастера, научившегося идеально изображать отвращение. Для меня в само́й концепции прошлого существует нечто отпугивающее. На первый взгляд, беззаботная прогулка по тропинкам воспоминаний, может оказаться хреновой лесной глушью, откуда не так просто выбраться. Словно мысленная дверь, ведущая в этот заснеженный лес, может не открыться в обратном направлении. И в этой чаще ты останешься один. С крон хвойных деревьев тебе на лицо будут приземляться крупные кристаллы снега, сдуваемые ветром. Плавясь, снежинки водой направятся к линиям глаз. Затем из-за деревьев выйдут фантомы и призраки. Окружив тебя, они начнут исполнять свои ёбаные песни, истерически отплясывая, — как бесы. Рано или поздно ты присоединишься к этому выблядскому танцу. Вольёшься в порниум воспоминаний. Станешь опиумной марионеткой, смакующей истории собственной жизни, для которой прошлое — это коллекция единственно значимых событий, достойных того, чтобы за них цепляться. И во мне нет желания задерживаться в этой клетке. Её я боюсь.
Лёгкий джетлаг привёл к тому, что в такси я крепко захмелел. В большей степени приятно, нежели пагубно. Из-за аварии, произошедшей где-то впереди, мы вляпались в пробку. В машине становилось жарче, а мне веселее. Ночной Петербург гудел. Хрустел. Шуршал. Хлопал. Визжал. С улицы доносился истерический рокот выходного дня. Пожиратели бессонницы и синтетического счастья покидали свои клетки, готовясь к охоте. Популярные клиенты Бед & Брейкфаст. Не люди, а орхидеи, цветущие в ночи. Попрошайки снов. Брезгливые буржуа второй столицы ропотливо присаживались за столы, зарезервированные персонально для них. В бутафорных кафе и ресторанах приглушали освещение. Небрежно перелистывались страницы барных и винных карт.
Находясь в машине, я пристально всматривался в шаткие фасады потрескавшихся зданий. Очевидный износ большинства домов был не в состоянии лишить эти художественные конструкции некой величественности. Забавно, но в худшие минуты я ощущаю себя одной из этих построек. Словно я тело довольно хрупкого, прогнившего и треснувшего особняка; дом, который изнутри пожирает плесень, распространившаяся с основания до последней плиты на параллелях кровли. Затем я вспоминаю, что жизнь – это большое и к тому же бесплатное шоу. А значит, нужно им наслаждаться.
Как бы то ни было, эти ржавые, прогнившие трубы, покрытые коррозией, в труппе с заплесневевшими стенами чертового Петербурга, провонявшегося своим авторским воздухом, ощущались мною блядским потоком чего-то свежего. Намеренно забытого. Праздника во время библейской чумы. Или же бубонной. Хотя, нет, – библейская чума – это моя кредитная история.
Непробиваемая мина таксиста, уткнувшегося взглядом в отражения неона на поверхностях автомобилей, вдруг ожила после минут обоюдного молчания:
- Знаешь, — шмыгает носом — с людьми бывает, как с вещью. Ну. Предметом одежды, я имею в виду.
- С одеждой порой обращаются хуже, чем с людьми... Мне кажется, что одежда не заслужила подобного отношения. Кхм. Так о чём речь?
- Он, предположим, я имею в виду человек, сильно тебе нравится. Симпатия там. Влюблённость. Какая-нибудь тряпочная вещица тоже вызывает симпатию. Сильную. Нравится очень. Джинсы или пиджак. Неважно. И ты хочешь носить эту вещь. Хочешь, чтобы она стала частью твоей жизни. Повседневной или временной. Но как бы ты ни выкручивался, и не играл с размером — этот предмет гардероба, эта одежда, тебе не подходит. Потому что твоё тело, ну... это... не предназначено для этой конкретной модели. Сдашь ты эту тряпку в ателье. Ну допустим подкорректируют её. Там. Персонально под твой кобылий окорок. И что? Подшили эту тряпку для тебя. И вот она... вот эта... модель. Понимаешь. Ну. Надел ты её. В конце концов. И... и... и... блядь... она нахрен потеряла свой шарм!! Изначальный. И ты, значит. Ну. Думаешь там. Нах... вернее... зачем я возился с этой тряпкой?! Не идёт она мне... Выкину... Та же песня с людьми. Понимаешь?
- Правда. Потрясающее сравнение. История, за которую не стыдно выпить.
Таксист весьма долго сохранял обет томного молчания до того, как взялся излагать свою доктрину об одежде. Всё слушал мою чепуху, поддакивая и насмехаясь. Впрочем, и я не следил за тем, что плёл. Но, что удивительно, — рассказывая свою хренову теорию о символизме взаимодействий человека с одеждой, таксист, как мне показалось, – ожил. Стоило ему взяться за свою балладу, как тут же подключилась жестикуляция. Прыжки настроения в интонации голоса. Ощущался протест. На мгновение он перестал обращать внимание на рутинность действий, которые выполняет ежедневно. Безэмоционально. Как мясник, разрезающий очередную телячью тушу, или артист, играющий десяток лет одну роль. Проститутка, профессионально скрывающая невыносимую убийственность внутреннего состояния перед последним клиентом. Нам ежедневно напоминают, как вписываться в роли вменяемых и приятных человечков. И мы весьма убедительно накладываем на себя образы, диктуемые обществом. Затем мастерски скрываемых от других то, что на самом деле происходит внутри.
Великолепный напиток в кофейном стакане закончился. По оценке навигатора гнить в пробке мне оставалось от 17 до 22 минут. Тело требовало душа. Желудок закуски. Член праздника. Мозг отключался. Красные фонари движущихся впереди автомобилей ослепляли глаза. Мириады красных огоньков расплывались перед глазами, как пятна гранатового сока на белой скатерти. Красный, как вино. Как помада на её нежных губах. Как спиральные полосы на свечах, вставляемых в торты, что покупают в семьях, где день рождения всё ещё праздник, а не порядковый номер в таблице календаря. Красный, как бантики, на вьющихся волосах очаровательной девочки, для которой подносят этот славный торт. Красный, как ось заката, что освещает миловидную террасу, где семья отмечает праздник. Красный, как цвет зажигалки, коей отец поджигает свечи, воткнутые в торт. Красный, как убийство в фильмах Хичкока. Как Мерло. Как дьявол, сидящий на сортире. Кровь, вытекающая из носа. Сгустки крови, скапливающиеся на губах, тоже охуительно красные. Смерть бывает красной. Жизнь тоже переполнена красным. Во мне сполна палитр красного. Ох... я засыпал.
- О чём думаете? – любезно сорвал поток сознания бдительный водитель.
-... Размышлял над вашими словами, сэр. Пожалуй, переоценённые вещи продаются для переоценённых людей, как и переоценённые люди нужны для того, чтобы переоценённые вещи покупались... Водоворот бестолкового дерьма в солнечной системе.
- Как у Шекспира – Ад пуст, все бесы здесь. – шмыгает носом. (Таксист, безусловно, ещё тот приятный хмырь, что задавит насмерть своим потоком тривиальности)
- Не каждый, кто цитирует Шекспира, читал Гамлета.
- Ярко сказано. Чем занимаетесь? (Даже в образной подаче «ярко сказано» звучит как минимум убого)
- Общаюсь с вами. Сэр. Мы едем в одной машине до неизвестной для меня точки в навигаторе.
- Работаешь? Кем работаешь?
- По версии одной из женщин, с которой мы пробыли сравнительно долго – я мудак, каких не видел свет. Своеобразный топ-менеджер региональных мудаков.
Мою протрезвевшую физиогномику подвозили к гостинице. Напротив парадного входа в шестиэтажную усыпальню (отель) с мировым именем был размещён высокий баннер с плазменной панелью, на которой проигрывался непонятный ролик с каким-то старым пидорасом, разодетым в клетчатый костюм фиолетового цвета. Кретин с экрана призывал граждан поучаствовать в конкурсе, призовые места коего чудесным образом помогут завоевать лучшее будущее. То есть - сделают из человека кусок говна, не хуже того, что пригласили для съёмок в этом ролике.
- Рекламка выглядит, как типичная демонстрация работы мечты для душевнобольного окуня.
- Слушай, — шмыгает носом, улыбаясь — а ты не с телевидения?
- Нет.
- Блогер?
- Нет.
- Ну... ладно. Если уж не желаешь говорить — дело твоё.
- К чему тебе эта бесполезная информация?
- Редко попадаются интересные клиенты.
- Ох, я весьма банальный экземпляр, поверь.
- Банальных я видел. – шмыгает носом – Банальных я знаю. Банальность чувствуется, ещё до того, как клиент сядет в машину. За пять десятков лет на нашем шарике я уж точно могу это определить. Тут каждый банальный строит из себя короля жизни. Еп... Делают вид, будто понимают побольше остальных... Ты знаешь... Многие сейчас... ну... наряжаются непонятно во что. Называют свой балахон... этой... модой. ПЕРСОНАЛИЗАЦИЕЙ!! Но... Взгляни на штаты, времён 70-х/80-х/90-х... Все были приблизительно одинаковыми. ДА? Все выглядели, как эти... клоуны, или безработные идиоты. ЗАТО! Как личность украшала одежду. А!? Одежда таки была не самым важным элементом... Да!? Чо я ошибаюсь!? Внимание таки привлекал человек. Интересовались... ну... личностью. Сейчас тряпки... вроде бы. Ну. Красивые... Да только, скажи мне тогда. Почему меня... практически всегда... совершенно не интересует... – шмыгает носом – кто блядь скрывается за этими тряпками?! Я бы спросил у неё там... или у него... какая модель пальто...бренд там...или...ну... где покупали... да... Но ОНИ! блядь... ОНИ!! как модель человека... меня не интересуют. – шмыгает носом –...Не интересуют.
- Вряд ли всё настолько категорично.
- На непродолжительный миг таксист сжал губы, смотря по сторонам. Машина остановилась. – А я вот. Почему-то считаю. Нет. Даже ощущаю. Что как вид – я какой-то другой. Хотя, когда смотрю в зеркало – вижу обезьяну, похожую на остальных... Только в этом зоопарке, для меня как будто нет места... Ну ты прости. Я это. Не хотел грузить. Приятных выходных. – шмыгает носом.
Машина таксиста скрылась за ближайшим перекрёстком. У парадного входа в отель я решил покурить. Пожилой швейцар деликатно прихватил мой чемодан и направился с ним к стойке регистрации. Выглядел он, как Хемингуэй до того, как в нём проснулась идейка пустить пулю в лоб. Я извинился за то, что в моих карманах не было наличных, но пообещал к завтрашнему дню это исправить. Вглядываясь в собственное отражение на дверном стекле, я оценил свой внешний вид не лучшим образом. Смотрелся я так, словно только что покинул парк искусств для ебанутых. В чём, частично, была правда. Сменив внешние декорации Москвы на Петербург, меня не покидало странное чувство облегчения, и я ему бессознательно отдавался. Стал покорным слугой собственных настроений. Решил потакать каждому желанию, что, по мнению экспертов, Минздрав, ВОЗ и FDA способно навредить здоровью.
Из холла отеля доносилась приятная мелодия джаза в стиле композиций Дюка Эллингтон или Чарли Паркера. Я не мог точно определить артиста и в этом не было вины моей памяти. Проблема заключалась в том, что я умудрился потерять мотив джаза так долго игравший во мне ещё со школьных лет. Годы, потраченные на работу и прочую переоценённую хуйню, связанную с ней, подчистили эстетический багаж. Эти годы обобрали меня не хуже грузчиков, работающих в столичных аэропортах. И тем не менее я пообещал себе разыскать всё то, что потерял. Кто знает, может быть в этих мелочах скрывается мой дьявол. А, возможно, я его выдумал, дабы подсластить градус собственных проказ.
Не знаю как у тебя, но работа убила во мне многое. Даже, пожалуй, слишком. Плюнув на последний контракт, предложенный мне одной из 16-тонных корпораций, я ощущал невыносимый градус агонии, заполонившей лёгкие. Чувствовал себя молотым кофе, заваривающимся в турке, что накаляется на газовой плите убогой квартиры куда больше никто и никогда не придёт. Разорвав связь с бизнесом, казалось, будто 16-тонные корпорации годами поглощали мою душу, разделяя её на мелкие части десертным ножом. Если верить в существование души, конечно.
Компании и бренды, с которыми я, так или иначе, имел дело, регулярно кичились благом, кое они способны донести человечеству. Концепциями, что, по их мнению, необходимы людям. Взглядами, как они полагали, изменяющими представление масс о жизни. Только за их ёбаными стандартами и вечными коллаборациями с охуительно-завуалированным контекстом, всегда был хорошенько припрятан самый обычный расчёт, внутри которого каждая гиена смиренно ожидала свой вечерний кусок мяса, как любое порядочное животное. Перефразирую мысль, отпечатанную выше — всякий раб, строивший пирамиду, в конечном счёте желал на ней навариться.
В действительности, ни одна из этих организаций не продавала идею лучшей жизни. Сам замысел некой лучшей жизни существует исключительно для того, чтобы как следует тебя отыметь. Переводя на русский язык, это означает – отсосать цифры твоей пластиковой карты столь безупречно, что банк, выпустивший твою карту, ты и твоя кредитная история, навсегда останетесь довольны принятым тобою решением. Скажем так, какой-нибудь супермаркет Мирато-о-рг, как ты уже понимаешь, не торгует Миром – по сути, его главный мерч – это смерть, законсервированная в целлофановую упаковку, на фронтальной стороне которой обязательно будет размещён уникальный логотип компании, продающей смерть во имя жизни.
И скажи мне после этого, ну разве для тебя не сладостна мысль о небольшом, но всё же о соучастии в убийстве, когда ты ужинаешь этим сочным, мясистым и окровавленным стейком? Мммм...
Хочешь сказать к убийству этой миловидной коровки ты не имеешь никакого отношения?
Серьёзно?
Тогда кто за него заплатил?
Я?
Я всего-то старался делать так, чтобы смерть хоть немного, да выглядела красиво. Можно сказать — узнаваемо.
Признаюсь, иногда я не на шутку скучаю по человеку, что таился во мне до первого авансового платежа. Сумма в том конверте, конечно, была хуже, чем скромной, однако, её хватило для того, чтобы соблазнить меня на следующие 8 лет жизни. Занимательно, что ни одна скотина из моего круга общения не предприняла даже малейших усилий в попытке переубедить меня. Тайком вручить записку, где бы сообщалось, что я проебу годы во имя ничего. С другой стороны, время, потраченное за дисплеем, пересчётом сумм внутри конвертов, кодом, тысячами набросков на пергаменте пикселя, вечеринками с вымирающей богемой и тем, что осталось от буржуазии, в целом лишённой обаяния, сотворило из меня того, кто пишет для тебя этот текст.
И всё же, порой мне не хватает «сырой версии», утраченного «я». Несомненно, в каком-нибудь из смыслов настоящий «я», — это тот же МЕШОК, которым я был до получения первого конверта с деньгами. Мешок с дерьмом — очевидно. Просто к «сырой версии» я испытываю значительно больше симпатии, нежели к той, с которой приходится взаимодействовать сейчас.
Созрев до осознания меньшей доли своих ошибок, вместо работы на благо корпораций, разместившихся под крыльями бренда «ху & ло», я начал заниматься тем, что в перерывах между приступами отчаяния и бессонницы изучал маски на лицах коллег. Затем в абстрактное поле моих исследований попали и те, с кем приходилось сотрудничать. Цель научного опыта заключалась в точном определении степени дерьмосодержательности каждого из подопытных. Выражаясь проще – я выяснял является ли человек дерьмом, и насколько он близок к тому, чтобы им стать.
Пробные результаты продолжительного анализа, полученного в ходе изучения моих высоко-морально-духовных коллег, регулярно демонстрирующих свою просветлённость окружающим, показали, что дерьмом, похоже, был я. А это, знаешь ли, не укладывалось в картину вселенной, поскольку бо́льшая часть людей, с которыми мне приходилось коммуницировать, напоминали мне обдолбанных анчоусов, решивших навсегда покинуть океан ради жизни в бассейне действующего вулкана.
Или креветок, сознательно направляющихся в кастрюлю с кипящей водой. Дичь, добровольно прилетающую под нож шеф-повара. Оленей, грациозно позирующих на ружья прицеливающихся охотников. Ладно, — норок, охотно вставляющих себе в задницы высоковольтный электрошок. В любом случае, весомых доказательств того, что вокруг меня всюду дерьмо и фальшь – у меня не было. Поэтому я доверился интуиции, оставив научный подход. А интуиция мне подсказывала, что за популярными масками просветлённых, чаще всего скрываются обычные выродки.
Сблизившись с основным электоратом сотрудников, занимающихся, по сути, тем же чем и я, только функционирующих на других уровнях многочисленной корпорации смерти, мне удалось выявить специфическую черту, характеризующую тот самый элемент дерьмосодержательности в личности. Очевидно, что подобный анализ нельзя упрекнуть в достоверности, поэтому моё наблюдение содержит всего лишь спекулятивный вывод:
«Человек, пытающийся с завидной регулярностью, изменяться или видоизменяться, превращается в фигуру, зависящую от изменений, как таковых. Деформация или реформация, внешних и внутренних декораций, становится условной дозой, приняв которую личность ощущает своеобразное единение с обобщённой реальностью и тем, что эта реальность от неё требует. Переходные состояния между циклами прежнего и обновлённого «я» у этих людей выражались апатией и депрессивными состояниями. Запуская очередной цикл по изменению жизни, они испытывали лёгкий порыв эйфории, связанный с тем, что они заново вкушали ранее утраченное ощущение самоконтроля. Для этих людей сказка о безграничном самоконтроле — незаменимый источник надежды. Они привыкли думать, что контролируют всё. Они считали себя уникальными.
Поэтому они постоянно начинали жизнь с чистого листа. А для поддержания жизнедеятельности «обновлённого я» мои подопытные были вынуждены систематически делиться тем, что с этим «я» происходит. В случаях же, когда «обновление» или переход на следующий цикл, требовали приспособления к внешним обстоятельствам, к коим они не были готовы, в силу привычки или устоявшихся взглядов, — им приходилось имитировать поведение того, кто уже адаптировался.
В конце концов становилось не понятно кто кому подражает. Обобщённый анализ выявил схожесть большинства подопытных, заключающуюся в их связи с первоисточником. Пациентом номер ноль. Они цитировали приблизительно одинаковых авторов. Их досуг в свободное от работы время всегда содержал в себе должностную частичку. Музыкальные предпочтения слизывались по тем же рекомендациям, что и художественные произведения. Манеры и жанровые повадки перезаимствовались от одного персонажа к другому, как популярные фильтры для обработки фотографий. Страсти, чувства, эмоциональные порывы, хаос — не вписывались под строгую программу вездесущего самоконтроля. А если подобное и случалось — то об этом они стремились сразу же забыть. Получилось так, что мои подопытные давно утратили осознание того, кем на самом деле являются. Они потерялись в происходящем похлеще моего. Отчего напоминали мне рой мух, вьющийся у финансовой пирамиды из дерьма.
Девяносто процентов людей, сидящие на своих условно-рабочих местах, делающие свою так называемую работу, не имели и малейшего представления для чего они этим занимаются. Хаос и неопределённость, оказались так далеки от комфорта и высокого уровня спорных услуг, к которым они столь крепко присосались, что не имели льготы на пребывание в их жизнях. Ослеплённые марафонщики, бегущие за красочной картинкой существования. Мои коллеги были множеством опустошённых скитальцев бессознательно имитирующих пациента номер ноль. И, нельзя исключать, что пациент номер ноль уже давно покинул холдинг смерти. А к любой жизни, начинающейся «с чистого листа» всегда прилагается рулон использованной туалетной бумаги».
Честное слово, когда коллеги разговаривали со мной, чтобы не двинуться умом, я представлял будто они поют китайский фольклор или немецкий шансон. Касательно же выражений на лицах оставшейся половины особей, с кем я так или иначе взаимодействовал по работе, — то они напоминали мне иллюстрации на обложках детских книжек, продаваемых в лучшие дни советского союза. А хороших дней в советском союзе для обычного человека было немного. Хороших книжек — ещё меньше.
Я ожидал помощи извне, но, как известно, даже сам герр Иисус Христос ещё ни к кому не приходил на помощь. Возможно, я не вспомню день и точный час, когда оставил холдинг смерти и все подбренды, до сих пор уверенно пыхтящие ради конгломерата «ху & ло». Однако, вытащив жало капиталистического скорпиона, я до сих пор ощущаю гниль на том месте сознания, где расположены безмозгло утраченные годы. Разумеется, далеко не каждая корпорация действует во имя смерти. Как и не всякая капиталистическая организация производит смерть. Есть и те, что создают кошачьи туалеты.
Но разница, как и прежде, раскрывается в послевкусии. Вряд ли дегустируя аромат престижного вина, виски или парфюма, ты решишь оставить для себя тот, от которого разит тухлятиной внутри запылившихся манекенов, оставленных тлеть на сцене театра, где каждый режиссёр, предварительно закинувшись стимуляторами, пытался отразить свой персональный взгляд на фетиши в порноиндустрии. Ты не выберешь аромат, стремящийся продемонстрировать этому жалкому миру, пучину безнравственного хаоса, ежечасно поглощающего его миролюбивых обывателей, готовых при любом удобном моменте лихорадочно вцепляться в нежные глотки друг друга в надежде, что за страстью и смертью эти возбуждённые и воинствующие человечки испытают на себе знойный букет эмоциональных, чувственных запахов, доносящихся из недр лучших мест современного общества, кои, по мнению эталонных парфюмеров, олицетворяет величественный и недооценённый, но всё же востребованный ПОРНОИНДУСТРИАЛИЗМ № 5.
ПОРНОИНДУСТРИАЛИЗМ № 5 - аромат, который вы безоговорочно заслужили.
Оставив холдинг смерти, на протяжении долгого времени я не мог найти для себя сколько-нибудь укромного места среди живых. Несмотря на какое-то экзистенциальное облегчение, ежедневно испытываемое мною. Некоторые западные публицисты, анализирующие мир психологии, отмечают, что влияние, аналогичное продолжительно изнуряющей работе, способна нанести исключительно тюрьма. И всё же ни один из авторов не отметил крайне важное условие в своих исследованиях — было бы неплохо, если эту тюрьму удалось ещё и покинуть. Как ни крути, в некоторых уголках современного мира это ещё та задачка. Не менее важно отметить, что практически всё может оказаться тюрьмой — комната, квартира, стандартный набор сценариев, проигрываемый каждый день. Разница от фактического заключения под стражей и зарешеченной стеной будет выражаться лишь в том, что на свободе у тебя под рукой всегда есть супермаркет, барбершоп и парочка аптек, расположенных не особо далеко от кафе и баров. Фармакологам уже давно известно, чем ты любишь себя потравить. Впрочем, если ты пользуешься востребованным положением на зоне, то у тебя и там не возникнет особых затруднений достать всё, что ты пожелаешь.
Находясь в Москве без работы, я ежедневно любовался одним и тем же рвотно-очаровательным видом из окна. Сказать, что меня от него воротило – значит не передать полную степень траура, испытываемого на галактическом уровне. Вроде бы не тюрьма, но тогда почему окружающая действительность столь чётко её напоминала? И нет цепи на шее. Тогда с какой стати я ощущал себя рабом, у которого невидимый ремень у кадыка? Сдавливающий, как натягивающийся кнут.
Дилдо правосудия никого просто так не отпускает. Ибо истина закона такова, что утопленником не рождаешься. Утопленником становишься. Фаллос юстиции на редкость двуличная тварь многофункционального пользования. И не всякий человек, державший в руках полукилограммовый сувенир Статуи Свободы, полноценно оценил ущерб, который можно ей нанести, если взять безобидный сувенир статуэтки мордой вниз.
Порядковый номер в налоговой и других государственных структурах выразительно напоминает штрих-код из супермаркета. Не правда ли? Такая неотъемлемая деталь, вращающегося механизма, не являющегося вечным двигателем. Паспорт – твой сертификат о пригодности. Страховой полис – на случай непредвиденный поломки или иного дефекта. Не успев раскрыть глаза после рождения, нам тут же присваиваются все необходимые документы, верифицирующие принадлежность к рабочему персоналу гигантского круизного лайнера под названием Земля, где, если тебе повезёт, ты окажешься каким-нибудь массажистом очередного пти-буржуа, что за дополнительный взнос любезно поинтересуется «готов ли ты оказывать ему услуги, кои не отмечены в основном прейскуранте». Засунуть свой нос в те места, где не будет вкусно пахнуть. Промежности, кои никогда не посещал приятный запах. После, кто-нибудь однозначно и недвусмысленно восхитится, как ты добросовестным и честным трудом зарабатываешь свои гроши. Милость, одним словом.
Увы, громкоговоритель ни за что не произнесёт – « дорогие друзья, если вам показалось, будто вас наделили правом выбора и неким разнообразием ассортимента того, что мы готовы вам предложить — спешим сообщить — это не так. И подобного никогда не было. Вам, как и прежде, кажется. Смиритесь. Хорошего плавания. Погодка за бортом обещает плюсовую температуру, что около восьмидесяти одного градуса по Фаренгейту. И, кончено, мраморное небо над головами, за которым всё так же скрывается большой, зависший над всеми, х-у-й. А температура горения бумаги, как и до, составляет 451 градус по Цельсию. Не по Фаренгейту. Ну разве это не та модель ренессанса, которую вы столь трепетно жаждали и так привередливо добивались?! Давайте же наслаждаться! Иначе для чего мы покинули пристань святых? Зачем вы тогда заплатили за билеты? Если вас что-либо не устраивает вы всегда можете направить жалобу на нашу почту и мы обязательно разберёмся в возникшей проблеме. Правда, в настоящий момент, заявок слишком много, поэтому не ждите скорого ответа. Вернее, вообще не ждите ёбаного ответа. ХА ха ха».
Ты вправе твердить, мол свобода — это дар, некий подарок судьбы, вручаемый с первых минут жизни. Я же считаю, что свобода — это оружие. И это оружие тебе не принадлежит.
Ладно, оставим в покое этот остросоциальный кружок людей с пограничными интересами.
Слизистые щупальце корпорации смерти, проникшие в моё сознание, удалось выжжеть лишь пятой или шестой пьянкой, закончившейся для меня полнейшим блэкаутом в худшем из смыслов. Восстанавливая хронологию событий по словам друзей, получилась следующая картина — закинувшись джином в квартире, мы переместились за популярную барную стойку в центре столицы, где фаршировали себя коктейлями до полного очарования стеклянных глаз; после каким-то чудом нам удалось проникнуть в клуб, в стенах которого я отыскал для себя женщину на коей, почему-то, был готов жениться. Но как известно, в ночных заведениях Москвы пока ещё не венчают. Теряя клиентов таким образом. Кто бы мог подумать, что демографический кризис внутри страны можно исправить, установив пару сотен круглосуточных загсов.
Леди моего пьяного сердца для чего-то представила мою захмелевшую натуру своему турецкому другу, прилетевшему в Москву по рабочим вопросам. Турок пил водку. Я решил показать ему, как правильно общаться с рюмкой. В итоге у османского товарища в безмолвии повисла голова, а в моём теле алкоголя, наверное, стало больше чем крови. Турка повели в туалет. Я же решил беспричинно врезать своему приятелю, который был в нашей компанией ещё с начала вечера. Заметив конфликт, охранники вышвырнули меня на улицу, чтобы я немного проветрился. Но на улице появился какой-то хипповый щегол, желавший мира во имя мира и пытавшийся меня успокоить. Мой друг Кир (Кирилл), будучи порядочной копией человека, любезно посоветовал хиппи-бою держаться подальше, деликатно удерживая меня от здравомыслящего общества. Деликатно, как деликатная стирка. Хиппи-бой проигнорировал совет моего друга, за что мне и ему пришлось врезать. Он упал, но поднявшись, судя по всему, мира во имя мира он больше никому и никогда не желал. За-то пообещал вернуться со своими приятелями, дабы набить мне морду и заодно перечитать Хелтер Скелтер. К сожалению, Кассиус Клей и его подмога не успели вовремя прибыть на реванш, покуда не дождавшись Мухаммеда Али, я настолько ополоумел от выпитого, что пал в обморок. Кир погрузил моё тело в машину скорой помощи.
Проснулся я в медицинском институте. Привязанным к больничной койке. Как ты уже понимаешь, чувствовал я себя не слишком раскрепощено и привилегированно, но струн корпорации смерти в оркестре самоощущений я больше не слышал. Ещё одна история с затянувшимся похмельем для меня закончилась. Врач явно сожалел о случившимся со мною, поэтому вежливо запер меня в нарко-токсикалогическом отделении. На двое суток. Не объясняя причин своего решения. Можно сказать — противозаконно. Да только какой смысл говорить о законности там, где её нет? Отделение токсикологии выглядело, как типичная психушка в массовом понимании. Преимущественно в этой дурке содержался электорат, создающий бытовые инфо-поводы для деревенских новостей, которые рассказывают как спьяну происходят стычки между людьми, знающими друг друга с рождения. Из разряда — «вчера вечером на одной из кухонь уюпинска собрались пять друзей и шесть бутылок спирта — к утру сегодняшнего дня в живых осталось 2 человека и одна бутылка, ещё две пропали без вести». Не удивительно, что над этим гнездом кукушки летают только вороны. В рейтинге TripAdviser им можно было бы влепить оценку 1.3, только не звезды, а промилле. Резюмируя скверный опыт, сообщу, что этот богоподражательный сервис не стыдно рекомендовать единственно тем, кого ты чистосердечно ненавидишь. Более никому. С другой точки зрения, — если тебя привлекает позавчерашний хлеб, который одновременно с тобой уплетает плесень, и гречка, с сомнительным отрезком докторской колбасы, положенным сверху на твоё мнение... плюс стонущие ночами постояльцы... тогда тебе, очевидно, — туда. К утру второго дня мне вручили свидетельство об алкогольном отравлении и вскоре я покинул свой королевский сьют, который вместе со мной делили шесть сумасшедших...
Швейцар, похожий на Хемингуэйя, вручил мне брошюру с картой отеля. Вглядываясь в собственное отражение на стекле парадной дверцы гостиницы, я прикинул, что несмотря на прискорбный внешний вид к настоящей минуте, в целом, визуально я сохранился довольно-таки не плохо. Могло быть и хуже. Ведь меня тысячи раз отпустило всё, что я когда-то употребил.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.