Глава 8

Под снегом корни. 

Тени делают шаг ближе. 

Дракон не спит.

Белый город Хэйджо не встречал его. Он считал, что ему принадлежит вся империя, считал себя укротителем льва. Такамура Рэнсей — отец императрицы Мисаки, умный, амбициозный и хитрый политик, которому недавно перевалило за шестьдесят лет. Конституция его была объективно слабой: тощее, сгорбленное тело, длинная белая борода, вечно высокомерный взгляд и курносый нос. Несмотря на это, глава дома Такамура не чувствовал себя дряблым стариком. Наоборот, он надевал самые яркие одеяния, показывая свой достаток, и фактически выкупал у других семей их дочерей с официальным «покровительством», и только Боги и несчастные девушки знали, что означает его покровительство.

Однако в этот раз все было по-другому. Когда его расшитый паланкин миновал внешние ворота императорского дворца, он не видел ни труб, ни выстроенных знамен его и императорского дома, ни чиновников, сжимающих свитки с просьбами и приветственными речами, которые, безусловно, тешили его эго. Только стража на воротах, чуть запоздало опустившая копья, холодный и ровный поклон, как требует протокол. Равнодушный взгляд капитана, в котором не было ни благоговения, ни страха, лишь исполнение долга.

Рэнсей медленно выпрямился, сидя в паланкине, опираясь ладонью на резное дерево. Его спина болела после дороги, но раздражение было сильнее усталости. Он намеренно прибыл раньше времени, назначенного императором, он ожидал видеть трепет перед приездом канцлера: суеты, спешки, запоздалых поклонов, извинений, бегущих слуг, а взамен — ничего, словно в этих стенах его имя не значило ничего.

— Значит так... — раздался его хриплый от старости голос. — Меня не ждут здесь.

Рэнсею определенно не нравилась перспектива быть забытым в городе, в империи, где он считал себя хозяином; для такого властолюбивого человека это было как первый удар колокола перед казнью. Улицы столицы жили своей жизнью, лавки были открыты, люди шли по своим делам, никто не кланялся слишком низко, никто лбами не бился о землю в поклонах. Рэнсей чувствовал, как его лицо начинает краснеть от злости, костяшки на его пальцах начали постепенно белеть от того, как сильно он сжимал кулаки. Его дом веками держал эту столицу в узде, его имя всегда произносили шепотом, с благоговением, а прибытие всегда означало суетливое движение. Теперь же город дышал ровно, будто он лишь один из сановников.

— Остановите у павильона Алого Феникса, — резко приказал канцлер, желая увидеть свою дочь скорее.