Холл ледовой арены после вечерней тренировки поглотила густая, почти осязаемая темнота. Где-то выключили основные щиты, оставив только аварийные огни, бросавшие на бетонные стены длинные, уродливые тени. Воздух, обычно звонкий от звона коньков и криков тренеров, был теперь тих, холоден и немного зловещ.
«Идея идиотская», — пробормотала Аделия, завязывая шнурки на кроссовках так туго, будто хотела их задушить.
«Полностью согласен, особенно если эта идея исходит от кого-то, кто на льду путает левую и правую ногу», — раздался голос сзади. Петя Гуменник, прислонившись к стене, строчил что-то в телефоне, ехидная ухмылка не сходила с его лица.
Они ненавидели друг друга. Точнее, Аделия считала Петю высокомерным, саркастичным зазнайкой, а Петя видел в Аделии взрывную, не в меру принципиальную зануду. Их диалоги состояли из колкостей, взглядов, полных презрения, и молчаливого соревнования за каждый сантиметр льда.
«Хватит грызться, любу мою!» — весело крикнула одна из младших девочек, уже прятавшаяся за стойкой ресепшена. — «Сашка водит! На счет три все разбегаются!»
Аделия хотела было отказаться, привести десяток причин — усталость, темнота, недетские игры в пустом здании, — но ее уже не слушали. Хлопки и смех раздались в темноте, фигуры мелькнули и растворились в коридорах.
«Три!»
Она инстинктивно рванула в сторону, противоположную от Пети. Ее ноги сами понесли ее вглубь административной части, где пахло пылью и старым деревом. Сердце колотилось глупо и громко от адреналина и досады. «Глупо, глупо, глупо», — стучало в висках.
В конце коридора приоткрылась едва заметная щель — дверь в какую-то подсобку. Без мысли, лишь бы спрятаться, Аделия юркнула внутрь и замерла в кромешной тьме.
Теснота обняла ее мгновенно. Комната была крошечной, забитой чем-то мягким, вероятно, старыми матами, и пахла замшелой тканью. Она сделала шаг назад и наткнулась не на стену, а на что-то теплое и твердое.
«Осторожно, можно подумать, ты специально», — прошипел в двух сантиметрах от ее уха знакомый, ненавистный голос.
Петя. Он уже был здесь.
Она дернулась, чтобы вырваться, но в темноте лишь сильнее вжалась в него. Пространства не было вообще. Они стояли вплотную, от макушки до носков. Аделия чувствовала, как ритмично поднимается его грудная клетка под тонкой тканью футболки, ощущала тепло его кожи сквозь нее. Ее собственная спина была прижата к его груди, и от этой вынужденной близкости кровь ударила в лицо.
«Идиот! Я бы никогда...» — начала она шипеть.
«Тише!» — его рука, грубоватая и теплая, резко легла ей на рот. Она замерла, больше от шока, чем от приказа.
За дверью послышались мягкие, осторожные шаги. Сашка, который водил. Фонарик на телефоне выхватывал из мрака полоски пола, скользил по стенам. Сердце Аделии застучало так, что ей казалось — его слышно на весь коридор. Она затаила дыхание. Петя за ее спиной тоже не дышал.
Шаги замедлились прямо у двери. Луч света прокрался в щель под ней, осветив их ноги. Аделия невольно вжалась еще сильнее в Петю, а его рука, лежавшая у ее рта, чуть сжалась. В этой кромешной тесноте и тишине их взаимная ненависть на мгновение превратилась в нечто иное — в хрупкий, вынужденный союз перед общей угрозой быть найденными.
Шаги, помедлив, пошли дальше. Свет исчез. Они выждали еще целую вечность, пока звуки не затихли вдали.
Напряжение спало, и все вернулось на круги своя. Аделия резко отстранилась, насколько позволила теснота.
«Убери руку, дурак! Из-за тебя я чуть не задохнулась!»
«Из-за меня? Кто ворвался сюда, как торнадо?» — Петя убрал ладонь, но не отошел. Отступать было некуда.
«Молчи лучше. И вообще, как только он уйдет подальше, я...»
«Аделия», — перебил он ее. Голос его звучал странно — без привычной ехидцы, низко и немного напряженно.
«Что?»
«Ты знаешь, что твое ворчание слышно за три квартала? И сейчас оно нас точно выдаст».
«Я не ворчу! Я...»
Она не договорила. Потому что Петя сделал то самое «кое-что».
Он резко, почти грубо, наклонился и замкнул ее губы своими. Поцелуй был не нежным, а требовательным, стремительным, как их схватки на льду — вызовом, попыткой заткнуть, победить, взять под контроль. В нем была вся их злость, все раздражение и та бешеная энергия, что клокотала между ними.
Аделия застыла от шока. Ее разум кричал, что нужно оттолкнуть его, ударить, укусить. Но тело, все еще полное адреналина от погони, от близкой опасности, от этой нелепой темноты и тесноты, отозвалось само. Ее пальцы вцепились в материал его футболки, не отталкивая, а скорее, удерживая. Поцелуй был войной, но войной, в которой не было победителей и побежденных. Только равные.
Он оторвался так же внезапно, как и начал. В темноте она слышала только его прерывистое дыхание где-то совсем рядом со своим лицом.
Тишина в маленькой комнате стала громкой. Снаружи давно уже не было слышно шагов. Игра, наверное, закончилась.
«Чтобы не ворчала», — глухо произнес Петя, и в его голосе снова проскользнула знакомая дерзость, но теперь в ней была какая-то новая, неуверенная нота.
Аделия ничего не сказала. Она резко толкнула дверь, и она с скрипом открылась, впуская тусклый свет из коридора. Не оглядываясь, она вышла, чувствуя, как губы все еще горят. Она ненавидела его. Ненавидела еще сильнее, чем минуту назад. И ненавидела себя за то, что не дала ему пощечину.
Петя вышел следом, поправляя рюкзак на плече. Он прошел мимо, не глядя на нее, но на полпути к выходу обернулся.
«Завтра на тренировке, Петросян, готовься. Буду обыгрывать тебя во всех упражнениях».
Она встретила его взгляд, и в ее глазах вспыхнули знакомые искры ярости. Но теперь в них было что-то еще.
«Мечтай, Гуменник. Только если тебе не на что больше надеяться».
Она развернулась и пошла к выходу, где уже слышались голоса остальных. А Петя смотрел ей вслед, медленно проводя языком по собственной губе, как будто пытаясь стереть — или запомнить — ее вкус. Ненависть между ними никуда не делась. Она просто стала другой. Опасной. Жгучей. И от этого неизмеримо более интересной.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.