Пролог

Шестнадцать лет — это возраст, когда ты должна сиять. По крайней мере, так обещали дешевые подростковые мелодрамы и глянцевые обложки журналов, которыми были забиты полки в супермаркетах. Микаэла в свои шестнадцать чувствовала себя призраком, застрявшим в дефектной текстуре реальности. Мир вокруг был ярким, шумным и объемным, но она существовала в ином измерении — плоском и бесцветном. Все проходили сквозь неё, не задевая плечом, не ловя взгляд, не замечая самого факта её присутствия в пространстве.

В спортзале старшей школы «Блэквуд» стоял невыносимый, душный гул. Ежегодная благотворительная ярмарка выпечки была событием вычурным, пафосным и насквозь фальшивым, как и натянутые улыбки членов родительского комитета. Микаэла стояла за своим небольшим столиком в самом дальнем углу, прямо под протекающим кондиционером, который издавал ритмичные, раздражающие звуки, похожие на предсмертные хрипы. Холодная капля конденсата сорвалась с потолка и медленно покатилась по её спине, заставляя вздрогнуть, но она не шелохнулась.

Перед ней на белоснежной картонной подставке возвышалось её творение. Это не был просто торт. Это было нечто среднее между признанием в любви и криком о помощи, вылепленное из муки, сахара и яростного, почти болезненного желания доказать, что она существует, что у неё есть голос, пусть и выраженный в кулинарии. Три яруса, покрытые идеально гладким белоснежным ганашем, сияли под люминесцентными лампами. Внутри скрывались глубокие, почти черные бархатные коржи, пропитанные терпким вишневым ликером — горьким и сладким одновременно. Но главным был каскад сахарных цветов ручной работы, сбегающий по боку торта. Микаэла потратила три бессонные ночи, вылепляя каждый лепесток из мастики, добиваясь пугающей, почти неуместной здесь реалистичности. Они выглядели живыми, только застывшими в вечном сладком анабиозе, словно цветы на могиле её собственных надежд.

Это было красиво. Это было пугающе талантливо.