Глава 19. Микаэла
Три дня. Три дня он был сама нежность.
Если, конечно, можно назвать нежностью то, как он смазывал мои синяки арникой каждое утро и каждый вечер, методично втирая мазь в каждый укус, каждый отпечаток своих пальцев. Если можно назвать нежностью то, как он готовил мне завтрак — овсянку с ягодами, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок, — и следил, чтобы я съела всё до последней ложки. Если можно назвать нежностью то, как он читал мне вслух по вечерам — «Синие бабочки», «Грозовой перевал», книги о сломленных женщинах, которые находили спасение в любви к жестоким мужчинам, — и его голос обволакивал меня, как теплая патока, убаюкивая, усыпляя бдительность.
Он называл это «периодом восстановления». Я называла это пыткой иного рода.
Физическая боль утихала. Синяки бледнели, превращаясь из багровых в желтовато-зеленые. Укусы заживали, оставляя после себя тонкие розовые шрамы, которые, он сказал, со временем исчезнут. Ожог на плече всё еще ныл при резких движениях, но даже эта боль становилась привычной, фоновой, как тиканье часов в гостиной. Моё тело восстанавливалось. Моя душа — нет.
Потому что нежность Коула была страшнее его жестокости.
Когда он причинял боль, я могла ненавидеть его. Чисто. Яростно. Бескомпромиссно. Ненависть была моим топливом, моим якорем, моим доказательством того, что я всё еще существую как отдельная личность. Но когда он гладил мои волосы перед сном, когда укрывал одеялом, когда оставлял на тумбочке стакан воды с долькой лимона — потому что знал, что ночью мне хочется пить, — ненависть размывалась. Теряла четкие очертания. Превращалась в нечто мутное, вязкое, в чем я тонула, не находя опоры.
Он был добр ко мне. И от этой доброты мне хотелось выть на луну.
На четвертый день он ушел.
— У меня ознакомительная лекция о психологии для студентов, — сказал он, застегивая запонки. — Пара часов, не больше. Ты знаешь правила.
Я знала правила. Не выходить из квартиры. Не подходить к окнам. Не отвечать на звонки — хотя телефон всё равно был заблокирован. Не открывать дверь — хотя ключ был только у него. Я была послушной. Я кивнула, опустив глаза, и он, довольный, коснулся губами моего лба. Легко. Почти благоговейно. Как касаются иконы.
Дверь закрылась. Щелкнул замок. Его шаги затихли в коридоре.
Я осталась одна.