3.

Прошел почти месяц с той самой встречи в парке. Месяц — достаточно, чтобы всё забыть, вернуться к прежнему ритму. Но не для неё.

Хаын могла бы уговаривать себя, что ничего не значит. Что то — случайность, брошенный жест. Что он просто дал ей пластырь и ушёл. Но стоило ей оказаться в школьных коридорах, как привычный, размеренный мир снова трескался по швам.

Пи Хануль больше не был просто одной из теней в её периферийном зрении. Он стал чем-то вроде постоянного присутствия. Тенью за спиной. Пульсом в висках.

Сначала всё было просто.

Она видела его в коридоре. Не раз — случайно, но слишком часто, чтобы верить в совпадение. Он не скрывался, а когда их взгляды пересекались, он не отводил своего. Никогда. Будто намеренно дожидался, пока это сделает она.

Он не улыбался. Не махал рукой. Он просто смотрел и от этого взгляда у неё пересыхало во рту.

Хаын пыталась это игнорировать. Заставляла себя не оборачиваться, когда слышала шаги позади. Не смотреть в его сторону. Не думать о нём. Но каждый раз, когда она чувствовала на себе его взгляд — холодный, оценивающий, будто он читал её как открытую книгу — внутри всё сжималось.

Через несколько дней всё зашло дальше.

Это началось в столовой.

Она сидела за одним и тем же столом — ближе к окну, в углу, где обычно собирались тихие девочки. Никто особенно не разговаривал, да ей и не нужно было. Она ела молча, старалась поскорее закончить, как вдруг услышала, как кто-то ставит поднос рядом.

Она подняла глаза — и увидела его.

Пи Хануль. Его лицо — как всегда безмятежное, словно он не чувствовал ничего вообще. Он опустился на свободное место напротив, медленно, с ленивой грацией, будто ему всё равно, кто на него смотрит.

Другие ученики — те, что сидели с ней — сразу же встали. Словно по команде. Даже не бросив ей взгляда. Просто оставили свои недоеденные блюда и ушли.

Она осталась одна. С ним.

Он ничего не сказал. Даже не посмотрел. Просто ел, молча. В полной тишине. Хаын же сидела, сжав ложку в руке, и всё ещё пыталась осознать, что только что произошло.

На следующий день всё повторилось. И на следующий. И на следующий.

Она привыкла. Точнее — заставила себя привыкнуть. Училась не обращать внимания. Не дрожать, когда он рядом. Не обжигаться о его молчание. Но хуже всего было то, что внутри всё равно что-то шевелилось. Слишком живое, чтобы это просто игнорировать.

А потом появились плюшки.

Первое, что она заметила — это было шоколадное молоко. Её любимое, из детства, в коричневой упаковке с милым рисунком. Она оглянулась — стол был пуст, никого рядом. Подумала, может, кто-то перепутал. Или оставил.

На следующий день там лежали два моти в маленькой коробочке. С клубничной начинкой. Она любила клубнику.

Потом — пончики. Мягкие, тёплые, как будто только из пекарни. Пахли корицей. Хаын даже не помнила, когда в последний раз ела что-то настолько свежее.

Один раз — мармелад. В другой — мягкая булочка с кремом.

Но однажды утром, когда она пришла на урок, заметила на столе коробку. Она распаковала — внутри лежали простые белые наушники. Без марки, без бренда. Но выглядевшие новыми. Почти такими же, как те, которые она потеряла неделю назад, когда вышла в парк и уронила где-то в дороге.

Она сидела, держа их в руках, сердце колотилось.

Кто знал? Кто заметил?

Ответ был очевиден. Но это осознание только сильнее сдавило грудь.

В один из дней она всё же нашла записку рядом с булочкой. Бумажка, аккуратно сложенная, без подписи, без излишков.

«Не нравятся — выкинь.»

Чёрные, чёткие буквы. Почерк резкий, прямой и холодный.

Хаын могла бы выбросить. Могла бы притвориться, что не поняла намёка. Могла бы всё прекратить, но не сделала этого.

Просто сложила записку обратно и убрала в карман. Так же молча, как он подкладывал все эти мелочи.

Пи Хануль не подходил к ней. Не говорил. Не касался. Но это было хуже, чем если бы он приставал. Его молчаливое внимание било точнее слов, и от него было не укрыться.

Хаын злилась на себя. За то, что принимала эти подарки. За то, что сердце сжималось каждый раз, когда она поднимала крышку ланчбокса. За то, что ждала. За то, что в какой-то момент привыкла.

Всё это — глупо. Опасно. И бесполезно.

Но она всё равно брала. И каждый раз, глядя на коробку с моти, или булочку, или новые наушники, говорила себе одно и то же:

Только сегодня. Последний раз.

И каждый раз — лгала самой себе.

***

Этот день ничем не отличался от остальных.

Хаын вошла в класс, будто автомат. Рюкзак, стул, взгляд — всё отточено до мельчайших движений. На парте уже лежала коробочка. Те самые моти. Две штуки. Клубничные. Она молча остановилась, глядя на аккуратную упаковку, прежде чем присесть.

Никакой записки.

Уже несколько раз записок не было, и она каждый раз говорила себе, что это даже к лучшему. Но в глубине души — разочарование всё равно ползло под кожу, словно холодная вода. Сама не знала, чего ждала. Или не хотела знать.

С того самого вечера в парке всё будто застыло в тишине. Пи Хануль не подходил, не заговорил с ней ни разу. Но каждый день был полон его молчаливого присутствия. Он всё так же сидел с ней за одним столом на обеде. Всё так же исчезал первым, не сказав ни слова. Всё так же смотрел. И всё так же оставлял свои «дары».

Она не задавала вопросов. Не искала объяснений. Хотела ли? Возможно. Но тогда — она бы нарушила просьбу отца.

«Не ввязывайся. Не лезь. Просто учись. Проживи спокойно, без ссор, без лишнего шума». Эти слова теперь жили где-то в районе груди, как камень. Давили.

Но даже с этим камнем на сердце она каждый день ела то, что он ей приносил. Каждый раз пыталась убедить себя, что делает это просто потому, что не может позволить еде пропасть. Или потому что ей и правда нравится клубника. Или просто потому, что так проще.

Всё вокруг тоже поменялось. Словно кто-то нажал на выключатель и стер её с чужих радаров. Раньше на неё могли бросить взгляд, сказать что-то вскользь, посудачить о её семье. Теперь — тишина. Глухая, плотная, будто невидимый занавес.

Пак Джиа дважды пыталась что-то сказать. Поприветствовать, завязать разговор, но Хаын отвечала ровно, коротко, без особого интереса. В третий раз та просто кивнула ей издалека, не приближаясь.

Никто больше не подходил.

Один из долгов, которые висели на их семье, наконец удалось закрыть. Отец поджимал губы каждый раз, когда видел её у двери в форме, готовую идти на работу. Спорил. Говорил, что это не её дело. Но деньги не росли на деревьях, и Хаын в какой-то момент просто перестала его слушать. Подработка в магазинчике возле дома оказалась не такой уж и плохой. Устала — да. Но по крайней мере, она чувствовала, что хоть как-то может помочь.

После смены она обычно сразу возвращалась домой. Никаких остановок, никаких лишних маршрутов. Всё по прямой. Быстро, спокойно.

Но сегодня что-то изменилось.

Сначала она шла, как обычно. Но где-то на полпути ноги остановились. Просто сами по себе. Сердце дернулось странным толчком — будто вспомнило что-то важное.

И она свернула.

Парк встретил её тихо. Лёгкий ветер шевелил листву, воздух был уже прохладным — вечер близился к ночи. Фонари мерцали тусклым жёлтым светом, выхватывая из темноты только самые близкие фигуры.

И одна из них сидела на привычной скамейке.

Пи Хануль.

Он был, как и всегда, будто вписан в этот пейзаж. Сидел, чуть наклонившись вперёд, руки в карманах, взгляд уткнулся куда-то в пространство. Она не знала, видел ли он её с самого начала, но ни один его мускул не дрогнул, когда она подошла ближе.

Хаын не спрашивала разрешения. Просто подошла и молча села рядом.

Он медленно обернулся, посмотрел на неё. Взгляд — прямой, ровный, без удивления. Будто он ждал. Будто знал.

Или всегда знает.

— Что-то случилось? — спросил он негромко, без нажима.

— Нет, — Хаын покачала головой. — Просто... не захотелось сразу домой.

Он не ответил. Просто слегка кивнул, как будто понял без слов. Снова отвернулся, позволив тишине упасть между ними, как мягкое одеяло.

Она сидела с прямой спиной, глядя на дорожку перед собой. Сердце стучало как-то неровно. Её плечо почти касалось его плеча, и даже это было слишком.

— Ты знаешь, — вдруг произнесла она, не глядя на него. — Мне говорили держаться от тебя подальше.

Он не ответил. Просто выдохнул медленно, устало.

— Много кто так говорит, — усмехнулся он. — И всё равно приходят.

Хаын повернулась, посмотрела на него внимательно. Ничего не ответила.

Тишина между ними не давила. Она была даже уместной. Странно уютной. Хаын впервые не чувствовала острого желания убежать, как делала всегда, когда оказывалась в чьей-то тени слишком близко, но и расслабленной её назвать было нельзя.

Внутри всё равно стояло лёгкое напряжение — будто она балансировала на грани чего-то важного, не понимая, сделает ли следующий шаг вперёд или сорвётся вниз.

Она украдкой посмотрела на него. Хануль, как всегда, сидел спокойно, почти лениво, будто и не замечал, что рядом с ним находится та самая девочка, которую он ежедневно закидывает десертами. Словно это был просто очередной вечер, просто случайная встреча.

— Это ты... — вдруг произнесла она, не дождавшись, пока найдёт «правильный» момент. — Ты оставляешь всё это на моём столе?

Хаын прекрасно знала, что да. Но отчего-то ей захотелось заполнить эту пустоту между ними.

Хануль ответил не сразу. Он чуть повернул голову, и между его бровей мелькнуло что-то похожее на иронию. Он смотрел на неё так, будто давно ждал этого вопроса, и в то же время — будто ему было абсолютно всё равно, услышит она ответ или нет.

— А если да? — спросил он. Голос был низкий, ровный, с тем самым оттенком ленивой насмешки, от которого у Хаын мурашки шли по спине.

Она вздохнула и отвернулась.

— Тогда... спасибо. — сказала почти шепотом, хотя это признание звучало в её голове громче, чем стоило бы. — Но зачем?

Он не ответил сразу. Ветер шевелил деревья. Где-то вдалеке проехала машина. Всё будто замерло, ожидая, что он скажет.

— Думал, тебе понравится, — наконец просто произнёс Хануль. Без нажима, без подтекста.

Она прикусила губу. Всё внутри будто перевернулось. Почему-то это простое объяснение звучало не по нему. Слишком обыденно для того, кто выглядел как воплощённая угроза, чей взгляд мог заставить целый класс затихнуть.

— Ты странный, — пробормотала она.

Он усмехнулся, коротко. Не обиделся. Словно это лишь подтверждало что-то, что он и сам знал.

— Я знал, что ты это скажешь.

— Ты знал? — она чуть нахмурилась, снова посмотрев на него.

— Ага. Ты из тех, кто сначала отстраняется, а потом всё равно приходит, — он повернулся к ней чуть ближе, его локоть лёг на спинку скамейки. — Потому что тебе интересно. Потому что ты не такая, как все остальные.

— И это твоя любимая фраза? — с иронией спросила она, но голос чуть дрожал.

— Нет. Моя любимая фраза звучит по-другому, — и, не дожидаясь её вопроса, он продолжил: — Завтра. В шесть. Маленький кинотеатр за книжным. Там показывают старое кино. Приходи. Или нет.

Хаын застыла. Не ожидала. Не сейчас. Она просто хотела задать пару вопросов, просто убедиться, что всё это — не странная игра. А он, как всегда, пошёл дальше. Дальше её комфорта. Дальше её понимания.

— Это... свидание? — спросила она, не веря, что вообще произнесла это вслух.

Он пожал плечами. Опять. Его постоянный жест — будто он держит всё под контролем, даже когда вроде бы нет.

— Назови как хочешь.

Она не знала, что сказать. Возразить? Рассмеяться? Убежать?

— Я не могу, — наконец выдохнула.

— Я и не прошу, — спокойно ответил он. — Я просто говорю, где буду. А решать тебе.

И в этом был весь Пи Хануль. Ни принуждения. Ни уговариваний. Только вызов. Только выбор, который он бросил ей, как наживку. Но и как шанс.

— Знаешь... — начала тихо Хаын, почти себе под нос, — мне нельзя с тобой общаться. Отец... он просил. Предупреждал.

— Потому что я плохой? — в его голосе не было удивления.

— Потому что ты опасный, — чуть громче сказала она, — ты всё портишь. Всё вокруг себя.

Хануль молчал. Лицо его стало чуть более серьёзным, но не жёстким.

— Иногда, чтобы что-то изменить, нужно что-то испортить, — наконец сказал он, — иначе всё так и останется. Прогнившим.

— Ты не знаешь, каково это — каждый день бояться, что кто-то узнает, кто твой отец. Что тебя выгонят. Что тебя бросят. Что скажут: «Ты не та». Ты просто появляешься и...

— Я не просто появляюсь, Хаын, — перебил он, но мягко, без давления. — Я делаю выбор. Точно так же, как и ты его сделаешь завтра.

Она стиснула зубы. Хотела разозлиться. Хотела отвернуться и сказать: «Никогда». Но слова не шли. И это было самым страшным.

Потому что внутри, где-то глубоко, ей было не всё равно.

Он понял это раньше неё.

Парк снова окутала тишина. Ветер стих. Остались только они и медленно сгущающаяся темнота.

— Ты странный, — повторила Хаын. Голос звучал тише, спокойнее.

— Ты уже говорила, — он усмехнулся. — И всё равно сидишь рядом.

Она посмотрела на него в последний раз — долго. Пыталась разгадать, что скрывается за этой маской. Превозмогала себя, глядя в глаза, которые вечно что-то знали. Но в ответ получила лишь его молчаливое «решай сама».

И тогда Хаын встала.

— Я подумаю.

Хануль кивнул. Не спросил, что она решит. Не встал, не посмотрел ей вслед. Просто остался сидеть на скамейке, как будто всё шло по плану. Его плану.

А Хаын ушла, чувствуя, как внутри всё сдвигается. Словно кусочки её прежнего мира начали рушиться. Но вместо страха был странный холодок и тихое, едва уловимое — ожидание.