"Son coeur est un luth suspendu; Sitot qu'on le touche il resonne". ["Сердце его - как лютня, Чуть тронешь - и отзовется" (франц.).] Беранже Весь этот нескончаемый пасмурный день, в глухой осенней тишине, поднизко нависшим хмурым небом, я одиноко ехал верхом по безотрадным,неприветливым местам - и наконец, когда уже смеркалось, передо мною предсталсумрачный дом Ашеров. Едва я его увидел, мною, не знаю почему, овладелонестерпимое уныние. Нестерпимое оттого, что его не смягчала хотя бы малаятолика почти приятной поэтической грусти, какую пробуждают в душе даже самыесуровые картины природы, все равно - скорбной или грозной. Открывшееся мнезрелище - и самый дом, и усадьба, и однообразные окрестности - ничем нерадовало глаз: угрюмые стены... безучастно и холодно глядящие окна...кое-где разросшийся камыш... белые мертвые стволы иссохших дерев... от всегоэтого становилось невыразимо тяжко на душе, чувство это я могу сравнить лишьс тем, что испытывает, очнувшись от своих грез, курильщик опиума: с горечьювозвращения к постылым будням, когда вновь спадает пелена, обнажаянеприкрашенное уродство. Сердце мое наполнил леденящий холод, томила тоска, мысль цепенела, инапрасно воображение пыталось ее подхлестнуть - она бессильна быланастроиться на лад более возвышенный. Отчего же это, подумал я, отчего такугнетает меня один вид дома Ашеров? Я не находил разгадки и не мог совладатьсо смутными, непостижимыми образами, что осаждали меня, пока я смотрел иразмышлял. Оставалось как-то успокоиться на мысли, что хотя, безусловно,иные сочетания самых простых предметов имеют над нами особенную власть,однако постичь природу этой власти мы еще не умеем. Возможно, раздумывал я,стоит лишь под иным углом взглянуть на те же черты окружающего ландшафта, наподробности той же картины - и гнетущее впечатление смягчится или дажеисчезнет совсем; а потому я направил коня к обрывистому берегу черного имрачного озера, чья недвижная гладь едва поблескивала возле самого дома, ипоглядел вниз,- но опрокинутые, отраженные в воде серые камыши, и ужасныеостовы деревьев, и холодно, безучастно глядящие окна только заставили менявновь содрогнуться от чувства еще более тягостного, чем прежде. А меж тем в этой обители уныния мне предстояло провести нескольконедель. Ее владелец, Родерик Ашер, в ранней юности был со мною в дружбе;однако с той поры мы долгие годы не виделись. Но недавно в моей дали яполучил от него письмо - письмо бессвязное и настойчивое: он умолял меняприехать. В каждой строчке прорывалась мучительная тревога. Ашер писал ожестоком телесном недуге... о гнетущем душевном расстройстве... о том, какон жаждет повидаться со мной, лучшим и, в сущности, единственным своимдругом, в надежде, что мое общество придаст ему бодрости и хоть немногооблегчит его страдания. Все это и еще многое другое высказано было с такимнеподдельным волнением, так горячо просил он меня приехать, что колебаться яне мог - и принял приглашение, которое, однако же, казалось мне весьмастранным. Хотя мальчиками мы были почти неразлучны, я, по правде сказать, малознал о моем друге. Он всегда был на редкость сдержан и замкнут. Я знал,впрочем, что род его очень древний и что все Ашеры с незапамятных временотличались необычайной утонченностью чувств, которая век за векомпроявлялась во многих произведениях возвышенного искусства, а в недавнеевремя нашла выход в добрых делах, в щедрости не напоказ, а также в увлечениимузыкой: в этом семействе музыке предавались со страстью, предпочитая необщепризнанные произведения и всем доступные красоты, но сложность иизысканность. Было мне также известно примечательное обстоятельство: как нистар род Ашеров, древо это ни разу не дало жизнеспособной ветви; инымисловами, род продолжался только по прямой пинии, и, если не считатьпустячных кратковременных отклонений, так было всегда... Быть может, думаля, мысленно сопоставляя облик этого дома со славой, что шла про егообитателей, и размышляя о том, как за века одно могло наложить свойотпечаток на другое, - быть может, оттого, что не было боковых линий иродовое имение всегда передавалось вместе с именем только по прямой, от отцак сыну, прежнее название поместья в конце концов забылось, его сменилоновое, странное и двусмысленное. "Дом Ашеров" - так прозвали здешниекрестьяне и родовой замок, и его владельцев. Как я уже сказал, моя ребяческая попытка подбодриться, заглянув возеро, только усилила первое тягостное впечатление. Несомненно, оттого, чтоя и сам сознавал, как быстро овладевает мною суеверное предчувствие (почемубы и не назвать его самым точным словом?), оно лишь еще больше крепло вомне. Такова, я давно это знал, двойственная природа всех чувств, чей корень- страх. И, может быть, единственно по этой причине, когда я вновь перевелвзгляд с отражения в озере на самый дом, странная мысль пришла мне на ум -странная до смешного, и я лишь затем о ней упоминаю, чтобы показать, скольсильны и ярки были угнетавшие меня ощущения. Воображение мое до тогоразыгралось, что я уже всерьез верил, будто самый воздух над этим домом,усадьбой и всей округой какой-то особенный, он не сродни небесам ипросторам, но пропитан духом тления, исходящим от полумертвых деревьев, отсерых стен и безмолвного озера, - всё окутали тлетворные таинственныеиспарения, тусклые, медлительные, едва различимые, свинцово-серые. Стряхнув с себя наваждение - ибо это, конечно же, не могло быть ничеминым, - я стал внимательней всматриваться в подлинный облик дома. Преждевсего поражала невообразимая древность этих стен. За века слиняли и выцвеликраски. Снаружи все покрылось лишайником и плесенью, будто клочья паутинысвисали с карнизов. Однако нельзя было сказать, что дом совсем пришел вупадок. Каменная кладка нигде не обрушилась; прекрасная соразмерность всехчастей здания странно не соответствовала видимой ветхости каждого отдельногокамня. Отчего-то мне представилась старинная деревянная утварь, что давноуже прогнила в каком-нибудь забытом подземелье, но все еще кажется обманчивоцелой и невредимой, ибо долгие годы ее не тревожило ни малейшее дуновениеизвне. Однако, если не считать покрова лишайников и плесени, снаружи вовсенельзя было заподозрить, будто дом непрочен. Разве только очень пристальныйвзгляд мог бы различить едва заметную трещину, которая начиналась под самойкрышей, зигзагом проходила по фасаду и терялась в хмурых водах озера. Приметив все это, я подъехал по мощеной дорожке к крыльцу. Слуга принялмоего коня, и я вступил под готические своды прихожей. Отсюда неслышноступающий лакей безмолвно повел меня бесконечными темными и запутаннымипереходами в "студию" хозяина. Все, что я видел по дороге, еще усилило, незнаю отчего, смутные ощущения, о которых я уже говорил. Резные потолки,темные гобелены по стенам, черный, чуть поблескивающий паркет, причудливыетрофеи - оружие и латы, что звоном отзывались моим шагам, - все вокруг былознакомо, нечто подобное с колыбели окружало и меня, и, однако, бог вестьпочему, за этими простыми, привычными предметами мне мерещилось что-тостранное и непривычное. На одной из лестниц нам повстречался домашний врачАшеров. В выражении его лица, показалось мне, смешались низкое коварство ирастерянность. Он испуганно поклонился мне и прошел мимо. Мой провожатыйраспахнул дверь и ввел меня к своему господину. Комната была очень высокая и просторная. Узкие стрельчатые окнапрорезаны так высоко от черного дубового пола, что до них было недотянуться. Слабые красноватые отсветы дня проникали сквозь решетчатыевитражи, позволяя рассмотреть наиболее заметные предметы обстановки, нотщетно глаз силился различить что-либо в дальних углах, разглядеть сводчатыйрезной потолок. По стенам свисали темные драпировки. Все здесь былостаринное - пышное, неудобное и обветшалое. Повсюду во множестве разбросаныбыли книги и музыкальные инструменты, но и они не могли скрасить мрачнуюкартину. Мне почудилось, что самый воздух здесь полон скорби. Все окутано ипроникнуто было холодным, тяжким и безысходным унынием. Едва я вошел, Ашер поднялся с кушетки, на которой перед тем лежал, иприветствовал меня так тепло и оживленно, что его сердечность спервапоказалась мне преувеличенной - насильственной любезностью ennuye[скучающего, пресыщенного (франц.).] светского человека. Но, взглянув ему влицо, я тотчас убедился в его совершенной искренности. Мы сели; несколькомгновений он молчал, а я смотрел на него с жалостью и в то же время сужасом. Нет, никогда еще никто не менялся так страшно за такой недолгийсрок, как переменился Родерик Ашер! С трудом я заставил себя поверить, чтоэта бледная тень и есть былой товарищ моего детства. А ведь черты его всегдабыли примечательны. Восковая бледность; огромные, ясные, какие-тонеобыкновенно сияющие глаза; пожалуй, слишком тонкий и очень бледный, нопоразительно красивого рисунка рот; изящный нос с еврейской горбинкой, но,что при этом встречается не часто, с широко вырезанными ноздрями; хорошовылепленный подбородок, однако, недостаточно выдавался вперед,свидетельствуя о недостатке решимости; волосы на диво мягкие и тонкие; чертыэти дополнял необычайно большой и широкий лоб, - право же, такое лицонелегко забыть. А теперь все странности этого лица сделались как-топреувеличенно отчетливы, явственней проступило его своеобразное выражение -и уже от одного этого так сильно переменился весь облик, что я едва неусомнился, с тем ли человеком говорю. Больше всего изумили и даже ужаснулименя ставшая поистине мертвенной бледность и теперь уже поистинесверхъестественный блеск глаз. Шелковистые волосы тоже, казалось, слишкомотросли и даже не падали вдоль щек, а окружали это лицо паутинно-тонкимлетучим облаком; и, как я ни старался, мне не удавалось в загадочномвыражении этого удивительного лица разглядеть хоть что-то, присущее всемобыкновенным смертным. В разговоре и движениях старого друга меня сразу поразило что-тосбивчивое, лихорадочное; скоро я понял, что этому виною постоянные слабые итщетные попытки совладать с привычной внутренней тревогой, с чрезмернымнервическим возбуждением. К чему-то в этом роде я, в сущности, былподготовлен - и не только его письмом: я помнил, как он, бывало, вел себя вдетстве, да и самое его телосложение и нрав наводили на те же мысли. Онстановился то оживлен, то вдруг мрачен. Внезапно менялся и голос - тодрожащий и неуверенный (когда Ашер, казалось, совершенно терял бодростьдуха), то твердый и решительный... то речь его становилась властной,внушительной, неторопливой и какой-то нарочитой, то звучала тяжеловесно,размеренно, со своеобразной гортанной певучестью, - так говорит в минутыкрайнего возбуждения запойный пьяница или неизлечимый курильщик опиума. Именно так говорил Родерик Ашер о моем приезде, о том, как горячо желалон меня видеть и как надеется, что я принесу ему облегчение. Он принялсямногословно разъяснять мне природу своего недуга. Это - проклятие их семьи,сказал он, наследственная болезнь всех Ашеров, он уже отчаялся найти от неелекарство, - и тотчас прибавил, что все это от нервов и, вне всякогосомнения, скоро пройдет. Проявляется эта болезнь во множествепротивоестественных ощущений. Он подробно описывал их; иные заинтересовалименя и озадачили, хотя, возможно, тут действовали самые выражения и манерарассказчика. Он очень страдает оттого, что все его чувства мучительнообострены; переносит только совершенно пресную пищу; одеваться может далеконе во всякие ткани; цветы угнетают его своим запахом; даже неяркий свет длянего пытка; и лишь немногие звуки - звуки струнных инструментов - не внушаютему отвращения. Оказалось, его преследует необоримый страх. - Это злосчастное безумие меня погубит, - говорил он, - неминуемопогубит. Таков и только таков будет мой конец. Я боюсь будущего - и не самихсобытий, которые оно принесет, но их последствий. Я содрогаюсь при одноймысли о том, как любой, даже пустячный случай может сказаться на душе, вечнотерзаемой нестерпимым возбуждением. Да, меня страшит вовсе не самаопасность, а то, что она за собою влечет: чувство ужаса. Вот что заранееотнимает у меня силы и достоинство, я знаю - рано или поздно придет час,когда я разом лишусь и рассудка и жизни в схватке с этим мрачным призраком -страхом. Сверх того, не сразу, из отрывочных и двусмысленных намеков я узнал ещеодну удивительную особенность его душевного состояния. Им владело странноесуеверие, связанное с домом, где он жил и откуда уже многие годы не смелотлучиться: ему чудилось, будто в жилище этом гнездится некая сила, - онопределял ее в выражениях столь туманных, что бесполезно их здесь повторять,но весь облик родового замка и даже дерево и камень, из которых он построен,за долгие годы обрели таинственную власть над душою хозяина: предметыматериальные - серые стены, башни, сумрачное озеро, в которое они гляделись,- в конце концов повлияли на дух всей его жизни. Ашер признался, однако, хотя и не без колебаний, что в тягостномунынии, терзающем его, повинно еще одно, более естественное и куда болееосязаемое обстоятельство - давняя и тяжкая болезнь нежно любимой сестры,единственной спутницы многих лет, последней и единственной родной ему души,а теперь ее дни, видно, уже сочтены. Когда она покинет этот мир, сказалРодерик с горечью, которой мне вовек не забыть, он - отчаявшийся и хилый -останется последним из древнего рода Ашеров. Пока он говорил, леди Мэдилейн(так звали его сестру) прошла в дальнем конце залы и скрылась, не заметивменя. Я смотрел на нее с несказанным изумлением и даже со страхом, хоть исам не понимал, откуда эти чувства. В странном оцепенении провожал я ееглазами. Когда за сестрою наконец затворилась дверь, я невольно поспешилобратить вопрошающий взгляд на брата; но он закрыл лицо руками, и я заметиллишь, как меж бескровными худыми пальцами заструились жаркие слезы. Недуг леди Мэдилейн давно уже смущал и озадачивал искусных врачей, чтопользовали ее. Они не могли определить, отчего больная неизменно ко всемуравнодушна, день ото дня тает и в иные минуты все члены ее коченеют идыхание приостанавливается. До сих нор она упорно противилась болезни и низа что не хотела вовсе слечь в постель; но в вечер моего приезда (как сневыразимым волнением сообщил мне несколькими часами позже Ашер) онаизнемогла под натиском обессиливающего недуга; и когда она на миг явиласьмне издали - должно быть, то было в последний раз: едва ли мне суждено сноваее увидеть - по крайней мере, живою. В последующие несколько дней ни Ашер, ни я не упоминали даже имени ледиМэдилейн; и все это время я, как мог, старался хоть немного рассеять печальдруга. Мы вместе занимались живописью, читали вслух, или же я, как во сне,слушал внезапную бурную исповедь его гитары. Близость наша становилась всетесней, все свободнее допускал он меня в сокровенные тайники своей души - ивсе с большей горечью понимал я, сколь напрасны всякие попытки развеселитьэто сердце, словно наделенное врожденным даром изливать на окружающий мир,как материальный, так и духовный, поток беспросветной скорби. Навсегда останутся в моей памяти многие и многие сумрачные часы, чтопровел я наедине с владельцем дома Ашеров. Однако напрасно было бы пытатьсяописать подробней занятия и раздумья, в которые я погружался, следуя за ним.Все озарено было потусторонним отблеском какой-то страстной, безудержнойотрешенности от всего земного. Всегда будут отдаваться у меня в ушах долгиепогребальные песни, что импровизировал Родерик Ашер. Среди многого другогомучительно врезалось мне в память, как странно исказил и подчеркнул онбурный мотив последнего вальса Вебера. Полотна, рожденные изысканной исумрачной его фантазией, с каждым прикосновением кисти становились всенепонятней, от их загадочности меня пробирала дрожь волнения, тем болееглубокого, что я и сам не понимал, откуда оно; полотна эти и сейчас живостоят у меня перед глазами, но напрасно я старался бы хоть в какой-то мереих пересказать - слова здесь бессильны. Приковывала взор и потрясала душуименно совершенная простота, обнаженность замысла. Если удавалось когда-либочеловеку выразить красками на холсте чистую идею, человек этот был РодерикАшер. По крайней мере, во мне при тогдашних обстоятельствах странныеотвлеченности, которые умудрялся мой мрачный друг выразить на своихполотнах, пробуждали безмерный благоговейный ужас - даже слабого подобия егоне испытывал я перед бесспорно поразительными, но все же слишкомвещественными видениями Фюссли. Одну из фантасмагорий, созданных кистью Ашера и несколько менееотвлеченных, я попробую хоть как-то описать словами. Небольшое полотноизображало бесконечно длинное подземелье или туннель с низким потолком игладкими белыми стенами, ровное однообразие которых нигде и ничем непрерывалось. Какими-то намеками художник сумел внушить зрителю, что странныйподвал этот лежит очень глубоко под землей. Нигде на всем его протяжении невидно было выхода и не заметно факела или иного светильника; и, однако, всеподземелье заливал поток ярких лучей, придавая ему какое-то неожиданное ижуткое великолепие. Я уже упоминал о той болезненной изощренности слуха, что делала дляРодерика Ашера невыносимой всякую музыку, кроме звучания некоторых струнныхинструментов.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.