Бонус

— Хён, это моё! — возмутился омега, как только из его тарелки Хёнджин бесстыдно стащил клубнику в шоколаде.

— Да ладно тебе, жалко, что ли, для меня клубнику? — лениво отозвался альфа, уже закидывая сладость в рот.

— Она моя!

—А купил я, — беззаботно протянул Хёнджин, и, не смущаясь, потянулся за другой.

— Хёнджин! — воскликнул Ликс, чуть ли не хлопнув по столу от возмущения.

— Ау, солнышко? — наивно глядя на него, с совершенно невиновным видом, он снова отправил клубнику в рот.

— Ой, иди в жопу, — сдался омега и демонстративно отвернулся. И, честно говоря, именно это обиженное выражение лица показалось альфе особенно милым.

Сколько бы времени ни прошло с начала их отношений, они всё ещё вели себя как влюблённые подростки. Ни разу ещё друг другу не наскучили, да, впрочем, это было бы невозможно — ну как может надоесть такой пушистый вредный котёнок?

Недавно Феликс подстриг волосы — чуть короче, чем раньше, и это чертовски ему шло. Проколол уши: обе мочки и один хрящик. Даже стиль слегка сменил — стал чуть смелее, ярче. Но что бы он ни менял в себе, альфа только сильнее влюблялся. Хёнджину нравилось всё — и его рост (который так и не добрался до ста шестидесяти пяти), и характер, и мимика, и даже упрямство. Маленький, капризный, но его котёнок.

Сейчас он дулся, но альфа знал — это ненадолго. Извиниться надо, конечно.

— Мой котёнок обиделся? — проскользнул за спину омеги и лёг ему на плечо, обняв тонкую талию.

— Ещё чего, — буркнул Феликс, и, не оборачиваясь, плеснул альфе в лицо водой из стакана, с которого недавно пил.

Когда он повернулся, Хёнджин стоял с самым оскорблённым и шокированным лицом на свете. Брови подняты, рот приоткрыт, капли воды медленно стекали по щекам, будто драматическая сцена из дорамы.

Феликс рассмеялся. Заливисто, по-настоящему, до слёз. Смехом, от которого живот сводит. И в ту же секунду понял: надо бежать. Он начал выбираться из объятий, едва сдерживая хохот.

— Ах ты... догоню же, проказник! — закричал Хёнджин и сорвался с места, рванув за ним по лестнице уже перепрыгивая через две ступеньки сразу.

Феликс визжал от смеха, зная, что спасения не будет. Он забежал в спальню, резко захлопнул дверь и прислонился к ней, тяжело дыша от смеха и азарта. Но радовался он рано — ручка повертелась, щёлкнула, и дверь отворилась.

— Ты серьёзно не заперся? — с ухмылкой прошептал альфа, прищурившись, как охотник.

— Забыл! — прокричал омега и рванул к кровати, но его поймали буквально на лету. Он завизжал, когда сильные руки обхватили его за талию и повалили на кровать, мягко, но без возможности вырваться.

— Поймал, — довольно выдохнул Хёнджин, нависая сверху. — Что ж, теперь расплата неминуема.

— Хён, я... я просто защищал свои клубники! — улыбаясь, бормотал Ликс, но взгляд у него был слегка застенчивый, немного испуганный, но не всерьёз — он знал, что в этих руках он в безопасности.

— Защищал? Так отчаянно? Плеснул в меня воду? — с преувеличенной серьёзностью говорил Хёнджин, ловя губами скулу омеги. — Ну ты у меня получишь.

— Не получу! — заупрямился тот, пытаясь перекатиться, но альфа лишь крепче его обнял.

— Ты самый вредный, капризный, сладкий котёнок на свете, — проговорил Хёнджин, зарывшись носом в шею Феликса, чуть задерживаясь, вдыхая. Такой знакомый, тёплый, родной запах. — И весь мой.

Феликс молчал, только щёки его наливались цветом. Его пальцы вдруг неуверенно тронули волосы Хёнджина, будто проверяя — точно ли можно так близко, точно ли это всё не сон. Он зацепился за прядь у шеи, а потом аккуратно сжал пальцами ткань футболки на спине альфы.

— У тебя мягкие волосы... — бормотнул он вдруг, совсем тихо.

— А у тебя смешной голос, когда ты дуешься, — прошептал Хёнджин в ответ и снова коснулся губами его щеки. — И красивые уши. Особенно теперь, с серёжками.

— Ты заметил?

— Я что, слепой? Сколько блестящих точек на твоей голове, будто ты воровал звёзды с неба и пришил их себе на мочки.

Феликс хрюкнул от смеха, уткнувшись в подушку, но альфа тут же повернул его обратно к себе, глядя внимательно в глаза:

— Я серьёзно. Тебе идёт. Всё идёт. Ты в любой форме — мой. Неважно, с серёжками или без, с пирсингом или в пижаме с котиками.

— Я больше не ношу ту пижаму! — возмутился Ликс.

— Но я запомнил. Особенно ту, где на попе кот сидел с рыбкой. — Хёнджин почти не держался от смеха, и Феликс, чувствуя себя преданным, укусил его за плечо. Не сильно.

— Ай! — засмеялся тот. — Ты что, мелкий монстр?

— Я котёнок, забыл? — ухмыльнулся омега и резко перевернулся, теперь он сверху.

Хёнджин лежал, не сопротивляясь, просто глядя снизу вверх, в это смешное, родное лицо. У Ликса от смеха взъерошились волосы, глаза блестели, а дыхание всё ещё было сбивчивым.

— А давай никуда сегодня не пойдём, — вдруг предложил он, опускаясь ниже, касаясь лбом лба. — Просто останемся в кровати. Или на полу. Или на крыше — мне всё равно, лишь бы с тобой.

— Мы и так почти всегда вместе, — усмехнулся Феликс, но не отвернулся.

— Но хочется ещё ближе.

Омега не ответил. Просто наклонился и, аккуратно, чуть неуверенно, коснулся губами подбородка альфы. Потом щеки. Потом переносицы. А потом замер, глядя в глаза.

— Люблю тебя, вредина, — прошептал Хёнджин. — И да, клубнику я всё равно съем. Даже если она твоя.

Феликс тихо хихикнул и уткнулся в его грудь.

— Вот жопа.

— Ты же в курсе, что просто так ты не сбежишь, — прошептал Хёнджин, зарываясь носом в волосы омеги. Его голос был низким, мягким, с ленивой ухмылкой, почти мурлыкающей. Он коснулся губами макушки, затем нежно поцеловал за ушком.

— Да ну, хён, щекотно, — засмеялся Ликс, съёжившись в его объятиях, пытаясь спрятаться, но не сопротивляясь.

Смеялся легко — так, как смеются только тогда, когда по-настоящему безопасно. Когда любимый рядом. Когда мир будто сужается до одного прикосновения.

Альфа не спешил. Не нужно было никуда бежать — он просто был здесь, рядом, рядом с тем, кто давно стал его домом.

Он медленно опускался губами ниже, к шее, оставляя почти невесомые поцелуи — будто шептал кожу, будто пытался запомнить вкус этой близости. Дальше — к ключицам, к ложбинке между ними. Пальцы тем временем ловко разжимали пуговицу за пуговицей на рубашке Феликса, открывая всё новые участки тёплой кожи.

Ликс затаил дыхание — он не ждал этого, но и не отстранился. Только пальцы чуть крепче сжали ткань одеяла, а губы приоткрылись в беззвучном выдохе.

Хёнджин не отрывался. Целовал грудь, ласково, осторожно, с благоговением. Словно напоминал — ты мой, ты любимый, ты самый красивый, даже если сам в это не веришь.

— Такой сладкий, — прошептал он прямо в кожу, всё ещё целуя, мягко, будто извиняясь за каждую секунду, в которой омега мог чувствовать себя недостаточным.

Феликс не говорил ни слова. Только лежал, чуть дрожал от поцелуев и крепко держал альфу за плечо, будто боялся, что тот вдруг исчезнет.

Он был оголён наполовину, но не чувствовал себя уязвимым. Только любимым.

— Такой сладкий, такой желанный... — хрипло шептал Хёнджин, голос срывался на почти звериное рычание, но в нём не было ни капли грубости — только обожание, только трепет. Его губы всё увереннее и настойчивее касались кожи, а взгляд скользил вверх — туда, где взгляд Феликса был полон замешательства, смущения и чего-то глубже.

Он поднялся, приподнявшись на локтях, их лица почти соприкасались, и Хёнджин тут же накрыл его губы поцелуем. Медленно. Глубоко. Сначала будто изучал, едва касаясь, затем втянул его губу между своих, мягко прикусил и втянул в поцелуй с тем же сладким упрямством, с которым ворует клубнику с чужой тарелки.

Феликс тихо застонал в губы альфы, плечи его дрогнули, а руки инстинктивно скользнули на шею Хёнджина, утопая в его волосах.

Язык Хёнджина осторожно коснулся его, прося впустить. И когда Феликс дрогнул, но не отстранился — поцелуй стал тягучим, будто медленно тонуть в горячей ванне. Внутри — только они. Только дыхание, склеенное в одно. Только этот момент.

— Та ну, хён... — пробормотал Феликс, отстранившись с тихим чмоком, румянец заливал щёки, глаза блестели.

— Ау, солнышко моё? — хмыкнул Хёнджин, делая вид, что не понимает, в чём дело, будто он ни при чём. Выглядел почти невинно — если бы не горячий взгляд, полный желания, и дрожащие от напряжения пальцы, скользнувшие по телу вниз.

Он опустился снова, прокладывая дорожку поцелуев по груди. Феликс выгнулся чуть навстречу, грудь дрожала от возбуждения и ожидания.

Альфа обвёл губами сосок, медленно, с наслаждением, затем втянул в рот, покусывая и облизывая, дразня. Вторую грудь он ласкал пальцами — кончиком большого пальца, а затем и всей ладонью, пока нежно пощипывал сосок и медленно крутил ореолу.

Феликс запрокинул голову назад, волосы рассыпались по подушке, губы приоткрылись, вырвался тихий, томный вздох:

— Хёнджин...

Он не просил остановиться. И не звал дальше. Просто дышал тяжело и прерывисто, позволял себе чувствовать — быть любимым, быть желанным, быть в моменте.

Хёнджин поднял взгляд, и то, как он на него смотрел — не просто жадно, а будто видел в нём целый мир — было для Феликса важнее любых слов.
— Хёнджин… — дыхание Феликса сорвалось почти на стон, когда язык альфы прошёлся по чувствительной коже груди, сосредоточившись на другой стороне, оставляя влажные следы и нежные покусы. Тело омеги будто дрожало под ним — от нетерпения, от каждой капли внимания, от каждого поцелуя, которым Хёнджин его покрывал.

Он наслаждался реакцией — как Феликс выгибается, как его пальцы цепляются за ткань постельного белья, как грудь вздымается от сбившегося дыхания. Альфа ласкал соски по очереди — мягко, затем чуть настойчивее, то обводя языком, то чуть прикусывая, вызывая у Феликса то тихие вздохи, то сдавленные всхлипы.

— Невыносимо сладкий... — почти простонал Хёнджин, скользнув рукой по телу ниже — туда, где рубашка уже была полностью расстёгнута, и под тонкой кожей билось быстрое сердце. Его пальцы скользнули по животу, лаская бок, затем он медленно поцеловал каждый выступ рёбер.

Феликс откинулся назад, глаза чуть прикрыты, губы влажные от поцелуев, лицо залито румянцем. Он прикусил губу, стараясь не выдать, насколько всё это будоражит, насколько всё внутри пылает огнём.

Хёнджин же, не спеша, спустился ниже. Его поцелуи стали мягче, обволакивающими, но не менее горячими. Он скользнул губами по животу — сначала влево, потом вправо, язык прочертил влажную дорожку от солнечного сплетения до нижней линии живота.

Омега дернулся, когда пальцы альфы оказались на ремне его брюк.

— Можно? — голос Хёнджина стал хриплым, но удивительно тёплым. Он остановился, подняв взгляд, в котором не было ни капли давления — только просьба и безмерная нежность.

Феликс кивнул. Медленно. Неуверенно, но при этом… жадно. Альфа увидел это и даже не пытался скрыть улыбку, прежде чем снова вернуться к телу любимого.

Он начал расстёгивать ремень, делая это с тем же вниманием, будто развязывает ленту на самом ценном подарке. Затем — пуговица, змейка… Всё это сопровождалось лёгкими поцелуями вдоль линии таза. Он ощущал, как тело Феликса чуть дрожит под ним, как пальцы сжимаются в простынях, а грудь тяжело вздымается.

Когда ткань медленно сползла вниз, он коснулся его бедра губами — мягко, осторожно, будто поклоняясь. Пальцы скользнули по внутренней стороне, вызывая дрожь и едва слышный всхлип:

— Хёнджин, — голос был слабым, почти мольбой, но какой именно — было неясно. То ли остановиться, то ли продолжать.

— Я с тобой… Только с тобой… — прошептал Хёнджин, и голос у него дрогнул от эмоций. Он ласкал бедра, целуя внутреннюю сторону, всё ближе и ближе к чувствительной точке, но не касался самого интимного. Он тянул момент, растягивал напряжение до предела, будто наслаждался каждым вдохом, каждым прикосновением, каждым вздохом Феликса.

Он хотел, чтобы этот момент остался у того в теле — не просто как физическая близость, а как целое признание, как ода телу, которое он обожал.

Феликс выдохнул, запрокинув голову, и в этот момент альфа снова поднялся к нему, прильнув губами к шее. Его рука скользнула вниз, лаская сквозь ткань нижнего белья, и Феликс дрогнул, выгнувшись в пояснице. Всё внутри будто сжалось, требуя продолжения, освобождения — но Хёнджин не торопился.

Он снова остановился — чуть дышал в его кожу, чуть ласкал его бедро, будто давая время.

И в этой паузе — тяжёлой, наполненной жаром — между ними будто вспыхнуло нечто ещё более глубокое. Не просто желание. А потребность быть с ним. До конца. Целиком. Без остатка.

Пальцы Хёнджина двигались осторожно, будто изучали каждую реакцию тела любимого, каждый дрожащий вдох, каждое напряжение мышц. Он знал Феликса, знал, как тот сжимает пальцы на его плечах, когда чувствует больше, чем может вынести. Как закусывает губу, чтобы не дать вырваться звукам, и как всё-таки срывается на стон, если альфа надавит чуть сильнее, поцелует чуть дольше.

Феликс судорожно втянул воздух, ощущая, как тепло проникает всё глубже — в кожу, в кости, в мысли. Он потянул альфу за футболку, и когда ткань покинула широкие плечи Хёнджина, дыхание омеги сбилось. Перед ним — родной, знакомый, такой желанный силуэт, которому он доверял до последнего нервного окончания.

Хёнджин, не отрывая взгляда от запыхавшегося лица под собой, нагнулся и снова коснулся губ Феликса. Поцелуй вышел мягким, но тянущим, будто затяжное прикосновение шёлка к коже. Альфа поигрывал с его нижней губой, чуть прикусывая, будто провоцируя омегу на отклик. И тот отозвался — громким выдохом, пальцами в волосах, изгибом тела навстречу.

— Хён… — почти простонал Феликс, когда губы вновь опустились к его груди, теперь уже не торопясь. С каждым поцелуем, с каждым движением альфа будто стирал границы между ними. Он чувствовал, как всё внутри дрожит, но не от страха — от ожидания.

Рука Хёнджина двигалась по внутренней стороне бедра, поглаживая кожу с такой нежностью, будто это было самое ценное, что он когда-либо держал. И вот, когда он проник рукой через нижнее бельё, он нащупал влажный, от выделяющийся смазки сфинкстер, протолкнув один палец чуть глубже, Феликс выгнулся, пальцы сжались в кулаки, а губы дрогнули от звука, что всё же сорвался.

Хёнджин прильнул к его щеке, прошептал что-то тихое, утешающее, но голос дрожал от сдерживаемого желания. Он знал, что не спешит — потому что важно каждое касание, каждое «да» и каждый взгляд, который Феликс бросает снизу, полный доверия, растерянности и любви.

И когда всё постепенно перетекло в нечто более глубокое, волнующее, телесное — с дрожью, страстью, прикушенными губами и запястьями, прижатыми к подушке, — комната будто растворилась. Остались только они. Только дыхание, прикосновения, дрожь и полная, безоговорочная близость.

Хёнджин действовал медленно, будто время под ним текло иначе. Он чувствовал, как Феликс извивается под ним, слабо сжимая простыню и всхлипывая на вдохе. Пальцы альфы погружались в него всё глубже, один за другим, растягивая, разогревая, заставляя тело отзываться на каждое движение.

— Тише, котёнок, — прошептал он, склонившись к щеке омеги, чувствуя, как та вспыхнула от жара. — Я рядом, хорошо?

Ответом ему был только сдавленный стон и лёгкое подрагивание. Феликс был слишком захвачен ощущениями, чтобы подобрать слова — и не нужно было. Всё было понятно по тому, как он подставлялся под ласку, как выгибался, впуская всё глубже.

Каждое движение пальцев сопровождалось поцелуем — на плечо, на шею, на висок. Хёнджин будто напоминал: «Я здесь. Ты в безопасности. Ты любим». Он чувствовал, как Феликс становится мягче, как раскрывается, позволяя себе быть уязвимым.

Его бедра дрожали, грудь вздымалась в частом дыхании, руки то хватали альфу за запястья, то сжимались на ткани. Он был абсолютно поглощён — собой, им, моментом. Ни капли сомнения, ни тени стыда — только беззащитная близость и желание быть ближе.

Хёнджин продолжал, пока не услышал, как голос Феликса дрожит, срывается на стон, почти умоляя.

— Хён… пожалуйста…

Глаза альфы вспыхнули. Он провёл ладонью по щеке Феликса, посмотрел в его глаза и, не отрывая взгляда, медленно убрал пальцы. Протянулся за упаковкой, что лежала в ящике тумбочки, и, прежде чем продолжить — снова склонился, чтобы поцеловать его в лоб.

—Готов, малыш? — прорычал Хёнджин, проводя пальцами по коже бедра, оставляя после себя жар и мурашки.

Феликс лишь судорожно кивнул, впиваясь пальцами в постель под собой. Грудь тяжело вздымалась, всё внутри будто пульсировало в ожидании. Ему было жарко, тесно в собственном теле, но он не отводил взгляда, словно жаждал ещё больше.

Альфа не дал времени на передышку — подался ближе, одной рукой придерживая его бёдра, другой направляя движение. Рывок. Дыхание перехватило. Жаркое давление внутри заставило Феликса изогнуться, вцепиться в сильные плечи.

—Слишком тугой, — выдохнул Хёнджин, сжимая пальцами бёдро. — Иди сюда, сладкий, расслабься...

Движения были резкими, жадными, будто срывали терпение, накапливаемое неделями. Тяжёлое дыхание, стоны, шелест простыней — всё сливалось в один ритм. Феликс впитывал в себя каждый импульс, сжимающийся под каждым толчком, дрожащий и горячий.

—Ты мой, понял? — прорычал Хёнджин, сминая запястья омеги, прижав их к подушке. — Только мой.

Он не оставлял сомнений: в прикосновениях, в голосе, в взгляде. Всё в нём сейчас кричало о жадности, о собственничестве. И Ликс это чувствовал — до дрожи, до ломоты в теле. Ему не нужно было слов, он знал: альфа держит его так, будто никто больше не посмеет даже взглянуть.

Тело Феликса вздрагивало от каждого нового движения — грубого, ритмичного, не дающего ни секунды передышки. Хёнджин держал его крепко за талию, вбиваясь до конца, слыша, как омега стонет, хрипло, почти срываясь.

— Так хорошо идёшь, малыш… — прошипел он сквозь зубы, сжав пальцами бёдра Ликса так, что наверняка останутся следы. — Просто создан для меня.

— М-мм… Тише, хен, — пробормотал омега, но в голосе не было и намёка на отказ — только желание, только просьба продолжать.

Он был весь красный, вспотевший, с растрёпанными волосами и прикушенной губой. Грудь вздымалась в такт ударам, ноги дрожали, а руки вцепились в подушку, словно это могло его удержать на плаву. Хёнджин снова рванул бёдра на себя, заставив того выгнуться и издать почти жалобный стон.

— Громче, — рычал альфа, наклоняясь к уху. — Я хочу слышать, как тебе хорошо.

Феликс не сдержался — вскрикнул, запрокинул голову, позволил себя трахать, как тот и хотел. Без стыда, без сомнений — просто принял всё, что ему дают, сам требуя ещё больше.

— Ты сводишь меня с ума, знаешь? — прошипел Хёнджин, резко схватив омегу за волосы и натянув голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. — С таким видом, с такими стонами… я тебя не выпущу.

— И не надо, — выдохнул Ликс, язык его едва ворочался, — только не останавливайся…

И он не останавливался.

***

—Ты в курсе, что я больше с тобой в кровать не полезу, — скептически сказал Феликс, плюхаясь на диван рядом с альфой и почти сразу устраивая голову на его плече, словно не говорил только что об «изоляции».

—С чего это вдруг? — Хёнджин удивлённо оторвался от телефона, чуть склонив голову, чтобы лучше видеть омегу.

—Ты мне хвост зажал. — Голос Ликса был абсолютно серьёзным. Даже с ноткой обвинения.

—Да ты издеваешься, — фыркнул Хёнджин, приподнимая бровь. — Ты сам изогнулся так, будто хотел, чтобы я тебе его зажал.

—Не переводи стрелки. Это всё равно был удар по достоинству, между прочим.

—Ага, особенно когда ты пищал от удовольствия, — проворчал альфа, но тут же получил щелчок по ребру.

—Всё, ближайшую неделю ничего не жди. У меня, так-то, ещё прошлые засосы не ушли. Посмотри на мою шею. Я теперь как лавандовое поле хожу.

—Ну Лииикс… — протянул жалобно Хёнджин, обняв его за талию и начав тереться носом в висок. — Это не честно. Я страдать теперь должен?

—Должен. Потому что я пострадавшая сторона, — с достоинством заявил омега, подтягивая плед к себе.

Альфа молча вздохнул, ещё крепче обняв его и спрятав лицо в его волосах.

—Но я ведь не специально, — шепнул он чуть тише, — просто ты сам сводишь с ума.

Феликс на мгновение сжал губы, подавляя улыбку. Он всё равно не выдержит и скинет «наказание» через пару дней — максимум. Но пока можно и поиграть в гордого.

—Молчать, преступник. Наказание — плед, чай и массаж спины. И никаких лап ко мне.

—А поцелуй?

—И никаких поцелуев.

—Жестоко…

—Живи теперь с этим, Хван.

______________

да, да, я просто по многочисленным просьбам написала потрахушки, а вот будет ли о их жизни ещё бонус я подумаю