6.1 1:1
Грейс
Я продолжала идти, демонстративно игнорируя его присутствие. Мои сандали глухо постукивали по высушенной земле, а он шел следом — тень, от которой невозможно избавиться. Его голос, этот бархатистый, уверенный баритон, ввинчивался в уши, рассуждая о плотности населения Сицилии и о том, как арабское владычество повлияло на местную архитектуру.
Боже, у него когда-нибудь закрывается рот? Он что, проглотил энциклопедию перед вылетом?
— Ты знаешь, что сицилийцы считают себя сначала сицилийцами, а уже потом итальянцами? — продолжал он, и я чувствовала его усмешку спиной. — У них здесь свой кодекс. Свои правила. Здесь не любят чужаков, которые пытаются казаться святыми.
Я резко остановилась и обернулась, едва не врезавшись в его грудь. Солнце слепило, и я видела лишь его темный силуэт на фоне ослепительной лазури.
— Синклер, если ты не перестанешь играть в экскурсовода, я столкну тебя с этого обрыва, — я поправила сползшую бретельку сарафана, стараясь не смотреть на его губы. — Мне не нужна лекция. Мне нужна тишина.
— Тишина — это скучно, Грейси, — он прошел мимо меня, обдав запахом своего парфюма, и направился вглубь городка, в который мы незаметно вышли.
Тропинка сменилась узкой мощеной улочкой. Здесь было шумно и тесно: из открытых дверей лавок пахло специями и жареным тестом, а пожилые итальянцы в кепках громко спорили, жестикулируя так, будто решалась судьба мира.
Джонатан вдруг притормозил у прилавка, где дородная женщина в фартуке выкладывала золотистые шарики аранчини. Он что-то быстро сказал ей на итальянском — его произношение было безупречным, что раздражало еще больше — и выложил пару купюр.
Через секунду он вернулся ко мне, держа в руке горячий, пахнущий фритюром и шафраном шарик.
— Попробуй, — приказал он.
— Нет, я не голодна, — я отступила назад, но он сделал шаг вперед, перекрывая мне путь.— в самолете съела бутерброд с авокадо.— зачем-то уточнила я.
— Не лги. Твой бутерброд с авокадо давно покинул чат.
Он сам откусил кусок, заставив меня завороженно смотреть, как его зубы впиваются в хрустящую корочку. На его губах осталась крошка, которую он даже не подумал смахнуть. Он жевал медленно, глядя мне прямо в глаза, и в этом было что-то невыносимо интимное.
А потом, прежде чем я успела возразить, он протянул руку и, прихватив пальцами мой подбородок, заставил меня приоткрыть рот.
— Ешь, — выдохнул он.