43. Утренняя пробежка.
Глава XLIII
В пять утра я делал круги по аллее чуть подальше от моего дома, куда я обычно ходил накануне каких-либо праздников. Это был своего рода отдых перед началом какой-нибудь суеты, которая будет длиться целый день, если не больше. Рождество я не любил особо, возможно, перешло это от отца. Он не находил времени праздновать Рождество, да и сам мне говорил, что ему не совсем нравится этот праздник, к которому некоторые готовятся днями, а я находил это глупым тратить все силы на такое. Благодаря отцу, если можно так выразиться, я с каждым годом все холоднее стал относиться к Рождеству, а сейчас мне все равно. Сколько бы я не говорил это Огастуса, он все равно тянет меня от одной вечеринки к другой, вот и привык.
Погода на удивление была весьма отличной, несмотря на то что сейчас зима и на улице должен быть невыносимый холод. Мне нравилось бегать зимой по утрам. Это здорово. Через пару часов вокруг будут люди, люди и снова люди, шум и разговоры — а сейчас невероятное наслаждение бежать, вдыхая прохладный утренний воздух носом, чувствовать как просыпаются все мышцы. Обычно в такие моменты появляется бешеная мотивация, что аж хочется поднять дом и заодно выучить все языки мира, но длится эта мотивация недолго. Как только снова заходишь в дом, хлопнув за собой дверью и оставив весь свежий и прохладный воздух за дверьми, вся мотивация, что не давала покоя — испаряется, словно её и не было вовсе.
Мне нравилось, что в такое время по аллее не ходит никто и я представлял себе, что я теперь единственный человек в мире. К тому же, учился быстрее бежать от таких проблем, что постигли меня вчера. Пока я бегал по пустующей дороге, в голове пролетали множество мыслей одна за другой, прыгал в голове с темы на тему, запутавшись во всем. От мыслей меня обычно отвлекал камень, об которую я ударялся всякий раз, когда выходил на пробежку и забывал об этом гребаном камне, который выпирал из асфальта.
Встав с места и сделав небольшие вздохи, я снова продолжал бегать, чувствуя себя достаточно бодрым. Ощущения от асфальта под ногами зимой в пять утра было непередаваемым. Не хотелось возвращаться домой, хотелось бежать как можно быстрее, пока не сдамся, пока не устану. Скорость не была просто моей силой, она была моей жизнью.
Как я говорил прежде, в такое время аллея бывает совсем пустой, ни единой души не бродит по пустым холодным дорогам зимнего утра, никто не хочет покидать свою теплую постель, чувствуя себя прикованным цепями к кровати, которая не хочет отпускать своего владельца. Но однако, к моему большому удивлению, сегодня мне, как сначала я подумал, почудились женские голоса, доносящиеся от дома неподалеку, но, как только я пробежал мимо этого дома, я все же понял, что и вправду я слышу голоса. Какая-то девушка плакала. Я слышал это четко. Не знаю, стоит мне заглянуть туда или нет, но что-то словно заставляло меня двигаться к этому дому. Ноги сами направлялись именно туда. Возможно, кому-то нужна помощь, было бы нехорошо пройти мимо, а затем в новостях увидеть, что с кем-то что-то случилось. Да и рисковать жизнью не хотелось, поэтому я решил, что сначала тихо загляну в окно, поскольку свет в доме горит, а если не увижу ничего, угрожающего моей жизни, то спрошу все ли в порядке. Так я и сделал. Подошел сначала к окну, а там увидел того, кого совсем не ожидал увидеть. Тина сидела на лестнице, обхватив голову руками, и плакала.
Я некоторое время стоял и смотрел на неё, так и не решившись зайти домой. Понятия не имел, правильно ли я поступлю, тем более, по всей видимости, она держит на меня обиду. Не то чтобы это меня волновало, просто не знал, как поступить в такой слишком странной ситуации.
Наконец, немного подумав, я переступил через порог её дома. Заметив меня, она сразу же вскакивает с места и, вытирая слезы, направляется в мою сторону. Выглядела она немножко напуганной и расстроенной. Разумеется, ведь она не ожидала увидеть меня здесь, я и сам этого не ожидал. Как только она встала передо мной, я спросил, все ли с ней в порядке, на что не получил ответа, ибо она кинулась меня обнимать. Она обнимала меня так, словно хотела забыться в моих объятиях. Мне стало тепло, поскольку она была в теплом домашнем свитере, а я только зашел с улицы. Она обняла меня ещё крепче, казалось, до хруста костей, отчего я тихо ахнул. Я не был готов нарушать эти объятия, не знаю, что у неё произошло, но ей явно нужны были эти объятия, которые для меня ничего и не значат. В доме мертвая тишина, только всхлипы Тины, которая все ещё не может успокоиться и объяснить, что случилось. Моя рука оказывается на её спине. Я ума не приложу, как такое происходит, но руки словно сами пытаются её утешить. Как только моя рука оказывается на её спине, она поднимает голову, грустно смотрит на меня, а потом кладет её обратно и крепче сжимает меня в объятиях. Плотно прижимается ко мне, думаю, четко слышит моё сердцебиение. Казалось бы, ничего для меня не значат эти объятия, но я чувство себя неловко. Меня ещё никто так не обнимал, пытаясь найти успокоение в моих объятиях. Понимать, что человеку так важны мои объятия, что они для него значат очень многое — это невероятное ощущение до дрожи в коленках.
Собравшись с мыслями, я ещё раз задаю Тине тот же вопрос. Она освободила меня от объятий, подошла к лестнице, снова села на то место, и, внимательно посмотрев на меня, всего лишь ответила, что все у неё идет ко дну. Я сел на корточки перед ней и спросил не связано ли это с тем, что я уволил её с работы. Она посмотрела мне в глаза, после чего отвела взгляд в другую сторону и молча покачала головой. Она рассказала, что её отец продает этот дом и хочет переехать в Калифорнию, но Тина против, так как у неё здесь учеба и много чего другого, но отец не стал её заставлять, он поставил перед ней выбор : поехать с ними, либо же остаться здесь, но если он продаст дом, что он непременно сделает, то ей негде будет оставаться, а с ними она точно ехать не намерена.
Не знаю, правильно ли это будет, но я предложил ей остаться у меня, пока не найдет себе нормальную работу и, закончив учебу, сможет нанять себе квартиру. Дома я в последнее время не появляюсь, может остаться у меня, а я пока побуду у Огастуса. Мне будет дико неловко, если я оставлю её в таком положении, да и пусть гуляет с Элли, раз так все пошло. Мне, честно, все равно, главное, чтобы мне не мешала, а остальное не так важно. Отец её любит, так что он точно меня похвалит, когда узнает, что я предложил ей остаться в моем доме. Тина меня поблагодарила, вытирая слезы с глаз и щек, после чего заявила, что ей очень неловко, но, поскольку у неё нет другого варианта, в ближайшие дни она придет ко мне. Перед тем как уйти, она поздравила меня с Рождеством, и ещё раз поблагодарив, поцеловала в щеку и радостно улыбнулась. Я ответил ей едва заметной улыбкой, и поздравив в ответ, вышел из дома.
Отец будет рад.
Улица теперь казалась холодной, после теплых объятий Тины, поэтому я решил, что на сегодня достаточно пробежался и уже можно вернуться домой.
Ближе к часу, когда мне было нечего делать дома, я решил поехать к Огастусу, проведу целый день у него. Двери открывает Брайан, который выглядел усталым и недовольным, видимо, кто-то ему уже испортил настроение.
На весь дом развевался аромат спелых мандарин, слишком любимых Огастусом. Он сумасшедший фанат мандаринов. Огастус в это время сидел на диване, укутавшись в одеяло и съедал уже целый пакет мандаринов. Выглядел он невесело.
-Что это с ним?- спрашиваю я у Брайана, стоящего позади меня и наблюдающего за своим братом, как за шимпанзе в зоопарке.
-Ему грустно, что на улице нет снега. Отказывается праздновать Рождество, пока не пойдет снег,- отвечает он, поставив руку мне на плечо.- Сообщи ему, что, если он продолжит себя так вести, то я просто набью ему морду, он с утра трепет мне нервы.
Ничего не ответив, я криво улыбаюсь и подхожу к Огастусу, который, заметив меня, округляет глаза и недовольно фыркает. В нём все еще живет ребенок. Рядом с ним я чувствую себя ворчливым дедом.
Сажусь рядом с ним и протягивая руку, дабы взять мандарин, но Огастус бьет меня по руке и выхватывает из рук свою еду. Забавное зрелище. Он буквально выглядит как шимпанзе.
-Не бреди, чувак, тебе двадцать два года,- говорю я, откинувшись на спинку дивана.
-Заткнись, Чарли, а лучше посмотри погоду, может, снег все же пойдет.
Закатывая глаза, я вытащил из кармана телефон, дабы посмотреть погоду и, вот чудо, скоро снег! Но, кто знает, правда ли это. Я так однажды подумал, что на улице будет дождь, вот и вышел в теплой одежде, зонтик с собой прихватил, а ближе к назначенному времени солнышко появилось, давая понять, что ни одной капельки дождя не упадет на землю, как бы я этого не ждал. Но Огастуса хотелось порадовать, я протянул к нему телефон и остановил перед его носом, чтобы он сам прочитал, а он как увидит погоду, так сразу и вскакивает с места, спеша менять пижаму. Вот уж придурок, удается же ему быть таким капризным, словно ребенок, но в то же время быть серьезным, как взрослый мужчина, повидавший в жизни многое. Спустя пару минут он вернулся в своем любимом образе, готовый праздновать Рождество. Он присел рядом со мной и стал с любопытностью требовать, чтобы я рассказал ему, что произошло. Я глядел на него недоумевающе, ведь, откуда он взял, что что-то произошло? Когда я спросил у него, о чем идет речь, он заявил, что по моему лицу все ему понятно, мол, явно я что-то недоговариваю. Не знаю, что там говорит моё выражение лица, но, раз уж на то пошло, то мне придется рассказать про Тину, все равно пришлось бы это сделать.
Я рассказываю ему все что произошло утром, на что он реагирует совершенно спокойно, но чуть позже на его лице появляется хитрая и многозначительная улыбка.
-Эй, что ты там надумал!- злюсь я на него, прекрасно понимая, что творится в его голове от полученной информации насчет Тины.
-Ты уже определись, чувак, она тебя раздражает или нравится?
-Я к ней крайне безразличен. Она меня не раздражает, да и чувств к ней никаких у меня нет, а ты, фантазер, меньше задавай мне таких глупых вопросов.
-А насчет Натали?- спрашивает он, приподнимая уголок рта с одной стороны, противно приподнимая и опускаю брови, словно заигрывает с подружкой.
-Причем тут Натали, боюсь спросить?- отвечаю я, пытаясь игнорировать его нервирующую мимику, когда речь заходит о соседке.
-Ты когда-нибудь перестанешь делать вид, что ничего не понимаешь, когда я тебе явно говорю, что тебе нравится твоя соседка! Еще и мне говорит не бредить! Тебе двадцать два, а сам в обыкновенных чувствах признаться не то чтобы ей, а даже себе не можешь, кретин ты, дружище, кретин!
-А ты когда-нибудь перестанешь мне говорить о том, что мне нравится эта соседка больная на всю голову, когда я тебе ясно и понятно говорю одно простое — нет!? Надоел, честное слово.
-Первая стадия- отрицание, помни, дружище!- говорит он издевательски.
-Говори ты, что хочешь, но, чтобы ты знал- я столь же равнодушен к ней, сколь и к Тине.
-Какая может быть причина, что ты уже долгое время не вступаешь с девушками не просто в отношения, а даже одну ночь с ними не проводишь? У меня два варианта, первый, думаю, понятен,- говорит он, смеясь, на что я закатываю глаза, а он продолжает дальше: -Ладно, первый вариант отпадает, но, не знаю, захочешь ли ты поговорить о втором, да я и сам не особо этого хочу, но мне все же дико интересно; неужели ты все еще думаешь о...- хотел продолжить он, но я не дал ему закончить вопрос.
-Нет, Огастус, я не думаю ни о ком. Ты всегда знал, что меня не интересуют девушки на одну ночь, и мне отнюдь нелегко понравиться. Возможно, у меня высокие требования, или, может, я сейчас не готов к чему-либо серьезному. Надеюсь, ты доволен моим ответом и больше не будешь упоминать её.
Огастус в ответ лишь кивает, после чего протягивает мне мандарин, который выхватил из рук и, подождав, пока я его съем, он сообщает, что манадрин был испорченный и радостно убегает в свою комнату.