Глава 5: О поисках, стремлении защитить и неудачах

У Джихё нещадно раскалывалась голова от стоящего в ушах звона.
В сознании, просыпающемся медленно совсем, будто нехотя вовсе и еле-еле,
ещё фантомно слышался истошный женский крик, с таким отчаянием и болью в нём запрятанной, что страшно становилось.

«Они убьют меня! Понимаешь? Они хотят убить меня!» — и надрывный, как из самой оголенной наружу души, вопль вырывался. Кружил вокруг неё, стервятником кровь учуявшим, и канатами удавку на шее затягивал, вздоха сделать не давал. Стискивал туже и туже, до звёздочек перед зажмуренными от бессилия глаз.

Частый гость этот крик в её кошмарах был. Настолько, что уже до дрожи в пальцах осточертел, что тряслись каждый раз, в попытках за простынь схватится, выбраться из липкого полубредлвого состояния, да все не затихал, проженной гарью в памяти отпечатывался, чернотой гнили дышать заставлял,
и не смывался никак, как бы не старалась, сколько не глотала таблеток обещающих спокойную, тихую ночь без всяких сновидений, и долгожданный отдых, а не запах смерти в нос затягивающийся при каждом судорожном вдохе, пока тело упрямо по кровати мечется, от неприятных видений уйти пытаясь.
А за ним призрачными следами из прошлого руки багрянной кровью окраплённые тянулись, уста чужие хрипели до безобразия омерзительно, и лица жестокие, что говорили без умолку.
И всегда оттуда, прямо из той самой больничной палаты, в которую Ли Чеён положили. В которой она умерла.

И за этим крик, крик, крик.

— Джихё! Джихё, чёрт тебя дери!
Очнись! Это всё кошмары. Нереально. Слышишь? — и пощечина, как огнём кожу опалила, оттиском ладони на щеке заалев, и взводом курка вытащив из больного воображения.
Пак Джихё на рефлексе поднялась, и чуть не упала тут же на неровной каменной поверхности обратно, ошалелыми совершенно глазами, в которых на дне ещё неосознание происходящего мечется в агонии, ища источник прервавший беспамятство, из стеклянных осколков полотном окутавшее.