Глава 37
Я могла сомневаться в себе, как благополучно делала уже почти двадцать лет. Могла сомневаться в адекватности республиканских законов, могла сомневаться в любви собственных родителей, могла сомневаться в каждом из предстоящих дней своей недо-политической карьеры.
Но в Кае? Никогда. И если в мире, где, словно падающие домино, рушатся одна за другой устаревшие парадигмы, Кай пообещал быть рядом, значит, он будет рядом. Ни вопросительных знаков, ни условных наклонений, ни запятых. Точка.
Лежа на кровати во мраке спальной дикаря, я перестала делать вид, что пытаюсь уснуть. Бесполезно – как бы мягко меня ни обнимала постель, и как бы разум ни мечтал провалиться в сладкое забвение.
Сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться сквозь преграду костей. Оно хотело остаться с Каем, и ни одна извилина мозга его не осуждала. Мысли роем жужжали в голове, звуча громче, чем смех Иви в соседней комнате.
Я боялась, сомневалась, тревожилась. Я... провела рукой по прохладной простыне, где обычно лежал Кай. Будь он здесь, на расстоянии пары сантиметров, меня бы уже утянуло в спокойный сон. А ведь дикарь только опаздывал со встречи с Дином, который неожиданно выдернул его из нашего семейного вечера по «очень важным» обстоятельствам. Всего пара часов без Кая, и я тревожно ворочаюсь, путаясь в слишком большом одеяле, не в силах сомкнуть напряженные веки.
Как я буду спать без него в холодном родительском доме? Каждую чертову ночь.
Ни его шепота, щекочущего волоски, ни его пальцев, нежно прикасающихся к моему телу так, словно оно что-то значит. Ни его улыбок, ни ямочек на его щеках, ни складки между его бровями, когда дикарь уходит в свои неприятные мысли. Ни-че-го.
За последний месяц произошло больше, чем происходило на протяжение всей моей жизни. Не все было радужно и приятно, но мир, кусочки которого я видела за каждой новой открывающейся дверью, поражал. Он звал меня расти, работать, трудиться, и я чувствовала, что хочу привнести в него всю свою доброту и любовь. Ту самую любовь, что во мне открыл дикарь.
Когда, спустя очередные полчаса бессонного негодования в постели, я так и не отрубилась, ко мне пришла мысль встать и пойти к единственному человеку, который мог меня понять.
Инесса Леманн – или все же Эйрменд? – глубоко погрузилась в чтение, не сразу заметив, что я вошла в ее с Иви спальню. Зато малышка, собирающая на ковре крупные деревянные пазлы с животными, вмиг поднялась на ноги и подбежала ко мне.