Глава 16. Свидетель
Пальцы девушки нервно сжимают связку ключей, и в горле от этого безобидного действия непроизвольно пересыхает. В ногах у нее стоят две дорожные сумки, а прямо возле двери лежит уже застегнутый наглухо чемодан. Ира сглатывает.
Кузнецова накручивает на шею шарф, перешагивает сумки и прямо в обуви проходит вглубь квартиры, останавливаясь посередине гостиной и оглядываясь по сторонам. Запоминает. Не понимает, зачем это вообще ей нужно, но… запоминает.
Потому что она здесь, кажется, счастлива была, но это не точно. Совсем, блять, не точно.
Она проходит вдоль стенки, ведет пальцами по рамкам с фотографиями, поправляет без надобности статуэтку белого маленького ангела. На какое-то время она останавливается, стараясь вспомнить, откуда этот ангел тут вообще взялся, но затем хмурится, качая головой, и снова идет дальше, так и не сумев понять, откуда эта статуэтка.
Антон написал ей смс, чтобы квартиру она освободила за два дня. И Кузнецовой даже не пришлось задаваться вопросом, где сам Шастун будет жить в это время, потому что всё черным, блять, по белому.
Ему всегда было куда пойти. Было куда вернуться. И только сейчас Ира задается вопросом:
А мне есть, куда и к кому возвращаться?
Кузнецова затравленно озирается по сторонам, бегая взглядом влажных глаз по всем поверхностям места, которое до недавнего времени она могла назвать своим домом.
Не к кому.
И глаза неконтролируемо начинает щипать сильнее, когда осознание застревает комом в глотке. Сумки стоят у порога, занавески на кухне пахнут табаком, тлеет окурок в кофейной чашке на журнальном столике, а в спальне лежит холодное, сбитое у ног одеяло.
Этот дом одинок.
Одинок настолько, что кажется почти заброшенным.
И Кузнецова только сейчас понимает, что сама его таким сделала. Это ее рук дело.
Больше она здесь находиться не хочет, хотя если быть откровенным — попросту не может. Серые стены давят на нее так, будто на самом деле сжимают комнату до размеров спичечного коробка, а запах табака обжигает пересохшую глотку. Ира подходит к выходу, закидывает на плечо одну сумку, затем вторую; ставит на колесики чемодан и уже готовится выйти, как вдруг замирает.
Принимая, наконец, со всей ясностью мысль: она не вернется сюда больше.