Vivere est agere

Кто мог когда-нибудь оставить меня, дорогая?
Но кто мог остаться?
Темная сторона, я ищу твою темную сторону,
Но что, если со мной все в порядке, верно, верно, прямо здесь?
И я отрезал себе нос, просто чтобы насолить своему лицу.
Потом я ненавижу свое отражение годами и годами.
Я просыпаюсь ночью, хожу как призрак
Комната горит, дыма не видно.
И все мои герои умирают в одиночестве.
Помоги мне удержать тебя.

The archer — Taylor Swift

***
Вечер пира прошёл, прошли речи директора, пропитанные той самой невозмутимостью, кои стали столь привычными, что уже нисколь не удивляли студентов. Свершилось распределение, угасли звуки пиршества, и тёплая пища, столь утешительно наполнявшая юные тела, уступила место усталой сытости, даже нового профессора ЗоТИ все узрели, но ничего не поменялось. Мир остался прежним. Всё, как всегда. Лишь песнь Шляпы звучала иначе, да последние слова Дамблдора отозвались в воздухе едва уловимой тенью перемен.

Однако, для некоторых этот учебный год значил многое, а потому и его начало ознаменовалось чувством, столь редким и драгоценным, что оно болезненно сладко отзывалось в глубине души, чтобы принести некий свет, заполнивший всё внутри и отдающий таким трепетом, что улыбка непроизвольно так и просилась на губы от осознания, что вот - есть друзья.

Друзья... Такое странное слово, такое непривычное, но всё же её. Её друзья. Люди, которые слушают, которые смеются с тобой и болтают о мелочах. Которым можно поведать то, о чём родителям лучше не знать - для их же блага. Как бы Аннабель Пруэтт не любила мать и отца, подобных мыслей у неё было предостаточно. Прежде они обретали форму строк - аккуратных, выверенных записей, в которых она скрывала избыточность собственного мышления. Бумага принимала на себя тяжесть мыслей, облегчая разум и, быть может, закаляя её память до почти пугающего совершенства. Разумеется, записи эти были неприкосновенны, никто не имел права их читать. Личное - оставалось личным. Всё находилось под строгим контролем.