46 глава. Грязь
Светло, слишком светло. Сияние было чрезмерным. Всё вокруг было белым: стены, потолок, воздух. Границы предметов растворялись. Эта чистота пугала и резала глаза — так сильно, что хотелось их выцарапать, предпочтя вечную слепоту этой стерильной комнате.
Пустота. Будто не вся мебель ещё была доставлена — или, может, здесь вообще отсутствуют хозяева? Но нет: на одиноко стоящей койке в углу комнаты лежала женщина. Её кожа была бледна, даже отливала зеленоватым, неживым цветом. Пересохшие белые губы вздрагивали, создавая впечатление, будто она содрогается от холода. Грудь часто поднималась из-за рваного дыхания, и каждый вдох, каждый выдох отзывались ужасающими эмоциями на безжизненном лице. Ей было больно.
Золотистые волосы неестественно выделялись, и казалось странным, что они не утратили свой цвет — так же, как и ярко-голубые глаза.
Дверь в комнату резко распахнулась, и в ней появился мужчина средних лет. Он снял шляпу и подошёл к кровати.
— Как ты? — в его голосе действительно слышались нотки волнения.
— Дай... — женщина говорила очень медленно, каждое слово давалось ей через боль. — Дай мне ему написать... — нужно было соблюдать идеальную тишину, чтобы расслышать её шёпот.
Мужчина скривил лицо и с презрением ответил:
— Нет, он предал нас.
— Он мой сын, — с придыханием произнесла она, — ты не... не можешь забрать его... у меня.
— Милая моя Элис, — промолвил он, поглаживая её руку, — он сбежал, бросил нас, и за всё это время не написал тебе ни одного письма. — Затем его голос с мягкого и спокойного моментально изменился. — Забудь его. Думай лучше о себе.
Комната начала тускнеть, дальнейшие диалоги теряли свою громкость.
Всё закружилось в один сплошной вихрь, и Авигею выплюнуло из очередного видения.
Брюнетка распахнула глаза и протяжно выдохнула. Больше её не пугали подобные сны, только оставалась жгучая боль после каждого. Этот раз не был исключением. Барская переняла все эмоции бедной женщины на себя. Это бесспорно были страдания, муки, недомогание, по всей видимости, она была больна, уж больно помещение было похоже на больничные палаты. Но другая боль засела в душе Ави — душевная, которая резала кожу, раздирала её на куски. Тоска по дорогому ей человеку и страх за него — хуже любой болезни.
Оставался лишь вопрос: кто она? Ведь видения были всегда про близких или хотя бы знакомых, но эту женщину, а уж тем более мужчину, она не знала. Хоть и было в этой «Элис» что-то смутно напоминающее ей одного человека.