Глава 16. Эдриан
Я был готов придушить её прямо там, на глазах у всего этого сброда, разодетого в шёлк и фальшивые улыбки. Весь вечер в моей голове пульсировала только одна мысль, тяжелая и грязная: её проклятое платье. Красный шелк, который облеплял её тело, словно вторая кожа, выставляя на показ то, что принадлежит только мне. Каждый ублюдок в этом зале раздевал её глазами, воображая, как будет вжимать её в стену и чувствовать вкус её губ.
Нихуя. Блять. Нет.
Она — моя вещь. Моя собственная, сука, игрушка, которую я вытащил из той грязи, где она пряталась, не для того, чтобы кто-то смел на неё дышать. Никто не имеет права даже смотреть в её сторону. Я хотел вырвать глаза каждому, кто задержал на ней взгляд дольше секунды.
И Боже, как же сладко было наконец сорвать этот предохранитель и наказать её. Её кожа под моими ладонями — это самое чистое искушение, которое я когда-либо пробовал. Видеть, как её сраное упрямство разлетается в щепки — это лучший кайф. Я буквально кожей чувствовал её унижение, и оно пьянило меня сильнее, чем самый крепкий виски.
Она долго не сдавалась. Я смотрел, как в её голове идет война, и как в замедленной съемке она медленно, дрожа всем телом, опускается на колени.
Святые угодники.
Это самое горячее и порочное зрелище, которое я видел в жизни. Она стояла у моих ног, крошечная, уничтоженная, и её глаза блестели от яростных слез. В них всё еще тлел этот жалкий, предсмертный огонек непокорности. Ничего, котенок. Я позабочусь о том, чтобы этот огонь погас навсегда, оставив после себя лишь пепел и абсолютную покорность.
— Я... я прошу прощения, — выдохнула она, и этот звук прошелся по моему телу электрическим разрядом.
— Что? Громче. Похоже, я плохо слышу тебя внизу, — я буквально упивался своей властью, издеваясь над каждым её вздохом.
— Извини меня... за то, что ослушалась тебя.
Эти слова были как мед, стекающий в мои вскрытые вены. Я резко схватил её за подбородок, задирая её голову так, чтобы она видела, как я возвышаюсь над ней, как её личный бог и палач в одном флаконе. В её взгляде было столько боли, что я едва сдержал стон.
— А теперь будь хорошей девочкой, — мой голос стал хриплым, ломаным от желания, которое я больше не мог контролировать. — И ползи к креслу.
Я хотел увидеть этот предел. Я хотел, чтобы она сделала это, лишаясь остатков достоинства. Её глаза расширились, в них плеснулся такой ужас, будто я попросил её прыгнуть в бездну. Но в ту секунду, когда я уже был готов почувствовать вкус полной победы, она резко вскочила.