Глава 10: Империя пепла.

«Победа, оплаченная тишиной в детских покоях, — это поражение.» Malika_Demiral.

Стамбул был одет в траур. Но это был не просто траур. Это было отчаяние. Хоронили шехзаде Мехмеда, мальчика, которого вырастили две матери, одна в сердце, другая в жизни, и любили все братья. Его смерть стала символом краха, последней точкой в предложении, написанном кровью.

Мустафа стоял у изголовья гроба, покрытого зелёным бархатом. Он не плакал. Слёзы высохли ещё в Амасье. Он смотрел на безмятежное, восковое лицо брата, и внутри него что-то обрывалось. Сначала Абдулла, весёлый, светлый Абдулла, умерший на его руках. Теперь Мехмед, добрый, справедливый Мехмед, которого он поклялся защищать. Он не смог. Не уберёг. Боль была физической, она ломала ему рёбра, мешала дышать. Он чувствовал на себе взгляд отца — пустой, разбитый взгляд человека, потерявшего всё. И в этом взгляде больше не было укора. Только общая, бездонная пропасть горя.

***

Вернувшись во дворец, Хюррем нашла Михримах в её покоях. Дочь сидела у окна, глядя в пустоту. Она даже не обернулась, когда мать вошла.

— Михримах… доченька моя… — прошептала Хюррем, её голос был хриплым от слёз.

Михримах медленно повернула голову. Её прекрасное лицо было искажено гримасой, которой Хюррем никогда раньше не видела. Гримасой чистой, незамутнённой ненависти.

— Не смей меня так называть, — прошипела она. — Ты мне не мать. Мать не приносит в жертву своих детей ради власти.

— Что ты говоришь, Михримах? Опомнись! Я потеряла твоих братьев! Моё сердце вырвали из груди!

— Твоё сердце?! — Михримах вскочила, её глаза метали молнии. — А где было твоё сердце, когда ты отправляла их в этот ад?! Где оно было, когда ты плела свои интриги, настраивая отца против Мустафы?! Это твоя война! Твоя вечная война с Махидевран, с Ибрагимом, со всем миром! И в этой войне сгорели мои братья! Они умерли из-за тебя! Разие умерла из-за меня, потому что ты научила меня ненавидеть! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Я ненавижу тебя больше, чем кого-либо на этом свете!

Хюррем отшатнулась, словно от удара.

— Нет… доченька… прости меня… Умоляю, прости…

Она шагнула к Михримах, пытаясь обнять её, но дочь с силой оттолкнула её.

— Не прикасайся ко мне! Убирайся! Я не хочу тебя видеть!

Хюррем, шатаясь, вышла из покоев. Она осталась со всем одна. Даже единственный ребёнок, что был ещё жив, отрёкся от неё.

Той же ночью служанка нашла Михримах в её ванной. Вода в мраморной купальне была алой от крови. На бортике лежал маленький кинжал, а рядом — записка, написанная каллиграфическим почерком: 

«Я иду к Разие. Просить прощения. Ни одна из нас не стала счастливой».

Крик Хюррем был уже нечеловеческим. Это был вой раненой волчицы над телом своего последнего волчонка. Она сходила с ума. Она бродила по дворцу, разговаривая с призраками своих детей, качая на руках невидимого Джихангира и зовя Мехмеда. Ей больше нечего было терять.

***

В один из таких дней, когда Хюррем сидела на полу в детской, пустой и холодной, к ней вошла её верная служанка.

— Госпожа… — тихо сказала она. — Мы нашли её. Гюльшах Хатун. И ещё одну калфу, что была в ту ночь у покоев Айше хатун. Их задержали.

В затуманенных глазах Хюррем на миг вспыхнул огонёк прежнего пламени. Гюльшах приволокли в темницу. Её избивали, требуя назвать имя заказчика. Она молчала, выкрикивая проклятия. Но другая девушка, сломленная страхом, упала на колени.

— Я видела! Клянусь Аллахом, я видела! Это была Гюльшах Хатун! Она сама убила Айше хатун!

Гюльшах поняла, что всё кончено.

— Помилуйте! — закричала она, цепляя стражников за сапоги. — Я всё скажу! Только помилуйте!

Хюррем, облачённая в чёрное с головы до ног, ворвалась в покои Султана без доклада. Сулейман сидел за столом, глядя на портрет Мехмеда.

— Ты! — выдохнула Хюррем, указывая на него дрожащим пальцем. — Ты виноват во всём! Твоя великая любовь, о которой слагают легенды, стала нашим проклятием! Она сожгла моих детей! Она убила мою дочь! Ты позволил этой змее, этой Махидевран, годами отравлять всё вокруг! Ты позволил её служанке убить Айше хатун!

— Что ты несёшь, Хюррем?! — Сулейман вскочил, его лицо побагровело.

— Я несу правду! Которую ты боялся видеть! — закричала она. — Введите её!

Двери распахнулись, и стражники бросили Гюльшах к ногам Падишаха. В этот момент в покои вошла Махидевран, услышав крики. Увидев свою служанку, она замерла.

— Госпожа! — взвыла Гюльшах, подползая к ней. — Спасите меня! Умоляю! Всё, что я делала, я делала только ради вас! Ради вашего будущего! Ради шехзаде Мустафы!

Махидевран с ужасом и отвращением посмотрела на неё. Она увидела не верную слугу, а змею, которая вот-вот утащит её за собой на дно. Она отшатнулась и холодно произнесла:

— Это ты убийца Айше хатун?

Гюльшах застыла. Предательство  было страшнее любой пытки. Её взгляд потух. Она молча позволила палачу накинуть ей на шею шёлковую удавку.

***

Махидевран, пережив шок, нашла утешение в единственном, что осталось от её семьи — в заботе о внуках. Особенно о маленьком Угуре, сыне Мехмеда, круглом сироте.

Вечером Сулейман пришёл к Хюррем.

— Хюррем… прости меня.

Она горько рассмеялась.

— Простить? Ты просишь меня простить? — она встала и подошла к нему вплотную. Её глаза были сухими, но в них плескалась такая боль, что Сулейману стало страшно.

— Ты хочешь, чтобы я простила? Простить тебе моих сыновей, чьи смеющиеся лица я вижу в каждом луче солнца? Простить мою дочь, чья кровь на моих руках? Ты говоришь о любви, Сулейман? Наша любовь — это пожар, который ты разжёг, чтобы согреться, но в нём сгорели наши дети! Наши розы превратились в пепел! Ты просишь прощения у пепла? Нет, Сулейман. Для нас нет прощения. Отправь меня отсюда. Подальше от этого дворца, от этих земель, пропитанных кровью моих детей. Я не могу больше дышать этим воздухом. Я не могу простить ни тебя, ни твою проклятую любовь, ни эту боль, что разъедает меня изнутри.

Она отвернулась и вышла в сад. Ночь была тихой. Хюррем подошла к фонтану, журчание воды манило, обещало покой. Она смотрела на своё отражение, но видела лишь измученную старуху. Жить больше не хотелось. Она закрыла глаза и качнулась вперёд, готовая упасть в воду и захлебнуться…

— Бабушка!

Маленькая ручка схватила её за край платья. Хюррем вздрогнула и открыла глаза. У её ног стоял маленький Угур, внук, сын Мехмеда. Он смотрел на неё большими, испуганными глазами. В отдалении стояла Махидевран. Она увидела, что собиралась сделать Хюррем, отпустила руку мальчика, и он инстинктивно бросился к той, в чьих глазах увидел такую же боль, как и в своих.

Хюррем рухнула на колени и обняла ребёнка. И заплакала. В первые за много дней. Это были слёзы не ярости, а чистого, невыносимого горя.

Махидевран медленно подошла.

Две женщины, две вечные соперницы, потерявшие всё, стояли друг напротив друга над этим ребёнком, последним осколком их разрушенных миров.

— Прости меня, Хюррем, — тихо сказала Махидевран. — За всю боль, что я тебе причинила.

— И ты меня прости, Махидевран, — сквозь слёзы ответила Хюррем.

В этот момент в покоях Султана Сулейман схватился за сердце. Боль от потери детей, от слов Хюррем, от осознания собственной вины была слишком велика. Его могучее сердце не выдержало. Он упал на персидский ковёр, глядя на портрет своего смеющегося сына. Повелитель Мира умер в одиночестве.

В Манису мчался гонец. Мустафа был в саду, обучая своего сына Ибрагима стрельбе из лука. К нему подбежал визирь с письмом в руках. Чёрная сургучная печать. Мустафа вскрыл его. Пробежал глазами по строчкам и замер. Лук выпал из его рук. Отец умер. Империя осиротела. И теперь вся её тяжесть, вся её боль и всё её будущее легли на его плечи. Он стал Султаном Мустафой Ханом. Но в его глазах не было триумфа. Только бесконечная скорбь. Эпоха Сулеймана Великолепного закончилась. Началась эпоха его сына, заплатившего за трон слишком высокую цену.

Продолжение следует.