Глава 25. Расплата

Хоши жалел, что не умер — низкое, малодушное поведение. Он корил себя и за подобные чувства также, но отринуть их не мог.

Мелкий, колючий дождь бил его по щекам и покрытой повязками голове; тушил все еще тлевшую траву и очищал воздух от едкой гари. Солдаты, выстроившиеся теперь уже короткой линией, были такими же хмурыми, как серое небо над ними.

Перед строем, на расстоянии нескольких шагов стояла простоволосая, безоружная Айрин. Он забрал у нее и лук, и колчан со стрелами, и даже нож, что она прятала на щиколотке; запретил ей убирать волосы в традиционную самурайскую прическу, и сейчас мокрые пряди хлестали ее по лодыжкам и лезли в лицо.

Сам он стоял, опираясь на палку, то и дело норовившую провалиться в мокрую землю. Фудзивара едва мог ходить — полученные им утром ранения оказались столь серьезными, что едва его не убили. Но сейчас он должен был сделать, что следовало, и потому Сатоки помог ему встать на ноги и дойти до этого места.

Жена все это время не отводила от него настойчивого, тревожного взгляда. Он же избегал смотреть на нее в ответ.

Ведь знал, что пропадет, как только увидит ее глаза. Знал, что не сделает то, что должен сделать.

Они выиграли сражение благодаря ей.

***

Айрин вернулась с половины пути, когда поняла, что Ода приготовились атаковать. Она понимала, что ничем не сможет помочь, но все же вернулась. И во время бешеного бега по туманному лесу приняла решение. Оно противоречило всем заветам, впитанным ею с молоком матери, всем наставлениям отца, всему тому, что она знала и читала о бусидо. Тому, в чем она клялась.

Использовала яд. Она смазала им наконечники стрел, а после — расстреляла воинов Ода.

Бесчестно. Преступно. Позорно. Недостойно.

Она поступила так, как никогда бы не поступил истинный самурай. Она попрала все, чему ее учили. Покрыла позором и себя, и род мужа, и род отца.

Она заслуживала только смерти за свое деяние. И приговорить ее должен был Хоши Фудзивара.

***

И вот теперь она стояла в одиночестве перед строем солдат — раненных, потрепанных; перед теми, кого она спасла, и ждала, пока ее муж озвучит свое решение.

Она не видела презрения в глазах воинов, не видела в них ненависти и не слышала проклятий. Кажется, они даже жалели ее.

Ей пришлось прикусить губу, чтобы взять себя в руки.