Глава 5: Процесс над словом

Ленинский районный суд города Томска не выглядел как место, где решаются судьбы мировых религий. Это было типовое административное здание, выкрашенное в блеклый, казенный цвет, с узкими коридорами, застеленными потертым линолеумом, и запахом пыльных бумаг, смешанным с ароматом дешевого кофе из автомата в холле. Здесь обычно разбирали дела о кражах мобильных телефонов, пьяных драках, неуплате алиментов и земельных спорах между соседями по даче.

Но в то утро атмосфера в коридоре была иной. Воздух казался густым, наэлектризованным. У дверей зала заседаний толпились люди. Здесь были не только привычные к судебной рутине адвокаты и скучающие секретари, но и представители общины — те самые люди, чью веру сегодня собирались взвешивать на весах российского правосудия.

Дмитрий стоял у окна, глядя на серый городской пейзаж. Он чувствовал себя персонажем абсурдной пьесы. В его портфеле лежала та самая книга, из-за которой все началось. Он знал каждую ее страницу, каждый стих. Он знал, что эта книга спасала людей от наркотиков, восстанавливала семьи, давала надежду умирающим. И вот теперь он стоял здесь, ожидая, когда прокурор назовет этот источник света «экстремистским материалом».

Дверь зала открылась. Пристав, молодой парень с безучастным лицом, буркнул:

— Заходите.

Зал был небольшим. Клетка для подсудимых пустовала — сегодня судили не человека. На скамье подсудимых, фигурально выражаясь, лежал текст. Древний санскритский эпос и комментарии к нему. Это создавало ощущение сюрреализма. Как можно посадить в тюрьму книгу? Как можно надеть наручники на философскую концепцию?

Судья вошла стремительно. Мантия шуршала, создавая звук, похожий на шелест сухих листьев. Все встали. Прозвучали дежурные фразы об установлении личностей, о правах и обязанностях. Ритуал правосудия начался.

Прокурор, женщина с усталым лицом и жестким взглядом, начала зачитывать исковое заявление. Ее голос был монотонным, лишенным эмоций. Она читала страшные слова так, словно зачитывала список покупок.

— ...признать книгу «Бхагавад-гита как она есть» экстремистским материалом... конфисковать... включить в федеральный список...

Дмитрий слушал и ловил себя на мысли, что ищет глазами потерпевших. В любом преступлении должен быть потерпевший. Кого оскорбила эта книга? Кому она нанесла ущерб? Где те люди, чьи права были нарушены? Но скамьи для потерпевших были пусты. В этом деле не было разбитых витрин, не было украденных денег, не было синяков и ссадин. Был только текст и его интерпретация.

Это был процесс над словом.

Главным козырем обвинения, тем самым «черным ящиком», содержимое которого так долго скрывали от общины, было «Комплексное психолого-лингвистическое экспертное заключение». Документ лежал на столе судьи — стопка бумаги объемом в сорок страниц.

Когда прокурор начала ссылаться на экспертизу, адвокаты защиты напряглись. Наконец-то тайное становилось явным.

Экспертиза была выполнена в Кемеровском государственном университете. Комиссия состояла из трех человек: религиоведа, лингвиста и психолога. Казалось бы, солидный научный подход. Но по мере того как озвучивались детали, в зале нарастало недоумение.

Первым ударом по логике обвинения стал вывод религиоведа. Алексей Горбатов, специалист по истории религий, в своей части заключения черным по белому написал: в тексте книги экстремизма не содержится.

В зале повисла тишина. Если профильный специалист, религиовед, говорит, что книга чиста, о чем тогда суд? Разве это не должно было стать концом процесса?

Но все работало иначе. Мнение религиоведа попытались проигнорировать в итоговом векторе обвинения. Прокурор сделала упор на выводы двух других экспертов — лингвиста Михаила Осадчего и психолога Сергея Дранишникова.

И вот тут началось настоящее погружение в кафкианский кошмар.

Лингвист и психолог, словно сговорившись, утверждали обратное. Они нашли в тексте «признаки разжигания религиозной вражды». Их аргументация строилась на удивительных конструкциях.

— Эксперты заключают, — зачитывала прокурор, — что в книге содержатся высказывания, оскорбительные «для неопределённой группы лиц».

«Неопределенная группа лиц». Эта юридическая формулировка звучала как издевательство. Как можно оскорбить того, кто не определен? Если я скажу «глупцы не понимают высшей истины», оскорблю ли я всех глупцов мира? И кто будет подавать иск от имени глупцов?

Далее следовало обвинение в том, что книга «обосновывает необходимость ограничения свободы женщин». Дмитрий вспомнил свою жену, Елену, которая работала, занималась музыкой, вела активную социальную жизнь. Где в их жизни было ограничение свободы? Но эксперты не смотрели на жизнь. Они смотрели на буквы, вырванные из контекста древнего общества, и натягивали их на реалии современного Уголовного кодекса.

Но самым поразительным было другое. Когда адвокаты защиты получили возможность ознакомиться с текстом экспертизы детально, они обнаружили нечто, что заставило их переглянуться с нескрываемым изумлением.

Исследования лингвиста и психолога местами совпадали почти дословно. Повторялись одинаковые формулировки, а в анализ попадали одни и те же фрагменты книги — так, будто два раздела писались "под копирку".

Это было невозможно с научной точки зрения. Лингвистика и психология — разные науки, с разным методологическим аппаратом, разной терминологией. Лингвист анализирует текст, психолог — воздействие на психику. Они не могут писать одними и теми же словами, если только...

Если только этот текст не был написан кем-то одним заранее и просто подписан разными людьми. Или если они не копировали куски из одной и той же методички, спущенной «сверху».

— Ваша честь, — поднялся адвокат защиты. — Обратите внимание на совпадения в разделах лингвиста и психолога. Тексты выводов в ряде мест идентичны. Это наводит на мысль о несамостоятельности исследования.

Судья, женщина средних лет с непроницаемым лицом, пролистала страницы. Ее бровь едва заметно дрогнула. Она видела это. Любой грамотный человек увидел бы это. «Копипаст» в документе, который должен решать судьбу конфессии, выглядел не просто непрофессионально. Он выглядел как откровенная халтура, как плевок в лицо правосудию.

Но машина уже была запущена. Прокурор невозмутимо парировала:

— Это свидетельствует о единодушии экспертов в их выводах.

«Единодушием» теперь называлось отсутствие собственных мыслей.

Еще одним перлом экспертизы было утверждение, что «книга способна оказать воздействие на систему социальных представлений».

Дмитрий едва сдержал горькую усмешку. Конечно, способна! Любая великая книга меняет представления о мире. «Преступление и наказание» меняет представления о совести. «Капитал» Маркса меняет представления об экономике. Библия полностью изменила историю человечества. Разве не в этом цель литературы и философии — менять представления, заставлять думать, искать истину?

Но в логике томской прокуратуры способность книги влиять на умы становилась отягчающим обстоятельством. Идеальная книга для них, видимо, была та, которая не вызывала никаких мыслей и эмоций. Пустой лист бумаги.

Защита понимала: бороться с этим абсурдом с помощью простой логики невозможно. Против псевдонаучной экспертизы нужно выставлять настоящую науку.

Адвокат достал из папки стопку документов.

— Ваша честь, сторона защиты ходатайствует о приобщении к делу рецензий на проведенную экспертизу. Мы обратились к ведущим специалистам страны.

Это был сильный ход. Защита не сидела сложа руки. Они понимали, что провинциальный суд будет опираться на бумажку из Кемерово как на истину в последней инстанции, если не показать, что эта бумажка не стоит чернил, которыми написана.

Адвокат начал перечислять.

— Рецензия кандидата филологических наук, доцента Томского государственного педагогического университета О.В. Орловой. Специалиста, который профессионально занимается лингвистическими экспертизами.

Он сделал паузу, давая значимости имени осесть в воздухе. Местный эксперт, уважаемый человек. — В рецензии отмечается, — продолжил адвокат, — что выводы кемеровского лингвиста не являются обоснованными и объективными вследствие их несоответствия методологии современного лингвистического анализа текста. Проще говоря, коллега указывает на профессиональную непригодность данного исследования.

Прокурор нахмурилась. Это был удар по фундаменту их позиции.

— Далее, — адвокат не давал опомниться. — Рецензия доктора филологических наук, профессора, ведущего научного сотрудника Института русского языка имени Виноградова РАН, Дмитрия Олеговича Добровольского.

РАН. Российская академия наук. Это звучало весомо. Это был уровень, до которого кемеровским экспертам было не дотянуться.

— Рецензия доктора психологических наук, доцента кафедры общих закономерностей развития психики РГГУ Владимира Феликсовича Спиридонова. Рецензия доктора философских наук, кандидата психологических наук, профессора кафедры социологии и социальной антропологии МГУ Алексея Евгеньевича Наговицына.

Имена падали в тишину зала, как тяжелые камни. МГУ, РГГУ, РАН. Цвет российской науки. Люди, написавшие десятки монографий, люди, чьи имена были в учебниках. Все они, независимо друг от друга, изучив кемеровскую экспертизу, пришли к выводу: это не наука. Это подгонка решения под ответ.

— Эксперты указали на крайнюю неоднозначность выражения «манипуляция сознанием», которое использует обвинение, — цитировал адвокат. — Сами авторы экспертизы признают, что не могут ответить на ряд вопросов из-за неконкретности формулировок. Но при этом делают обвинительные выводы. Это логическое противоречие, Ваша честь.

Судья слушала. Она перебирала бумаги, и на ее лице проступало выражение глубокой усталости. Ей предстояло сделать выбор. С одной стороны — мощная, аргументированная позиция московской профессуры, здравый смысл и закон. С другой — «телефонное право», давление и вот эта сшитая белыми нитками экспертиза из Кемерово, которую прокуратура подняла на знамя.

Ситуация была патовой. У судьи не было юридических оснований доверять кемеровским экспертам больше, чем профессорам из Москвы. Но у нее, вероятно, были иные основания, о которых не говорят вслух.

Дмитрий смотрел на судью и пытался понять: видит ли она человека за этими бумагами? Понимает ли она, что сейчас решается не вопрос о конфискации тиража, а вопрос о том, имеют ли миллионы людей право верить в Бога так, как они хотят?

В перерыве к Дмитрию подошел адвокат. Он выглядел взволнованным, но собранным.

— Мы разбили их экспертизу в пух и прах, — тихо сказал он. — С научной точки зрения от нее не осталось камня на камне. Копипаст, подмена понятий, игнорирование мнения религиоведа. В нормальном суде дело закрыли бы прямо сейчас за отсутствием состава.

— А в этом суде? — спросил Дмитрий.

Адвокат помолчал, глядя на снующих по коридору приставов.

— А здесь мы боремся не с фактами. Мы боремся с заказом. Ты видел глаза прокурора? Ей все равно, что говорят академики. У нее есть задача. И она будет давить до конца. Они будут цепляться за любую запятую.

Дмитрий кивнул. Он это чувствовал. Ощущение кафкианского процесса усиливалось. Аргументы разума отскакивали от брони обвинения, как горох от стены.

— Они утверждают, что наша истина оскорбляет других, — задумчиво произнес Дмитрий. — Но ведь любой верующий считает свою веру истинной. Христианин верит, что путь только через Христа. Мусульманин верит в Коран. Если следовать логике этих экспертов, нужно запретить все религии.

— Именно, — подтвердил адвокат. — Это ящик Пандоры. Если они создадут прецедент с «Гитой», завтра они придут к кому угодно. Они создают механизм, универсальную дубинку. Любой текст, где написано «наш путь — правильный», можно будет объявить экстремистским.

Заседание возобновилось. Прокурор, словно не слышала аргументов защиты, продолжала гнуть свою линию. Она требовала назначить новую экспертизу, если суд сомневается в этой. Она тянула время. Она понимала, что блицкриг не удался, и переходила к позиционной войне.

Судья объявила перерыв до следующего дня.

Когда Дмитрий вышел из здания суда, на улице уже стемнело. Холодный ветер бил в лицо, бросая горсти колючего снега. Город жил своей жизнью. Люди спешили домой, в тепло, к телевизорам и ужинам. Они не знали, что только что, в этом сером здании, происходила битва за их право думать.

Дмитрий сел в машину. Руки слегка дрожали — сказывалось напряжение последних часов. Он положил руку на пассажирское сиденье, где обычно лежала книга. Сейчас там было пусто.

Он вспомнил слова из «Гиты»: «Для того, кто родился, смерть неминуема, а для того, кто умер, рождение неизбежно. Поэтому не предавайся скорби, исполняя свой неизбежный долг».

Его долг сейчас был в том, чтобы не сдаваться. Чтобы стоять перед этой безликой машиной и говорить правду, даже если машина отказывается слушать.

Но внутри росло тревожное чувство. Сегодня они увидели лицо врага. И это было не лицо злодея. Это было лицо бюрократа, вооруженного псевдонаукой. Враг был вооружен не пистолетом, а пером и печатью. И этот враг был гораздо опаснее, потому что он действовал именем закона, извращая саму суть закона.

Дмитрий завел мотор. Фары выхватили из темноты кусок грязного сугроба.

Процесс только начинался. И самое страшное было в том, что судьи, прокуроры и эксперты говорили на одном языке — языке инструкций и параграфов. А Дмитрий и его друзья говорили на языке совести и души. Это был диалог глухого с немым.

И в этом диалоге последнее слово должно было остаться за тем, у кого в руках власть. Если только... если только этот абсурд не станет настолько громким, что его услышат за пределами этого холодного сибирского города.

Дмитрий выехал на проспект. Он еще не знал, что эхо этого процесса скоро долетит до Дели и Вашингтона. Но пока он был один на один с зимней дорогой и тяжелым предчувствием, что завтрашний день принесет новые испытания логикой, в которой черное называют белым, а святость — преступлением.