Глава 15: Приговор без доказательств

28 декабря 2011 года. Томск. Утро выдалось таким же серым и колючим, как и все предыдущие дни этого бесконечного декабря. Но в коридорах суда воздух был иным. Он был наэлектризован.

Дмитрий стоял у окна, глядя на заснеженную улицу. Внизу, у входа в здание суда, снова собрались люди с плакатами.

Рядом с Дмитрием стоял Раджив. Индийский журналист выглядел осунувшимся. Его командировка затянулась, превратившись из репортажа о курьезе в хронику идеологической войны.

— Сегодня все закончится, Дима, — тихо сказал он. — Так или иначе.

— Вопрос в том, чем именно, — ответил Дмитрий, не отрываясь от окна. — Тюрьмой или передышкой.

В зал заседаний их пустили не сразу. Приставы досматривали сумки с особой тщательностью, словно искали в личных вещах адвокатов и слушателей ту самую «экстремистскую крамолу», которую не смогли найти в тексте книги.

Когда все заняли свои места, Дмитрий посмотрел на стол судьи. Там возвышались две стопки бумаг. Одна — тонкая, сиротливая папка обвинения, базирующаяся на десятках страницах «Комплексного психолого-лингвистического заключения» из Кемерово. Другая — массивная, внушающая уважение гора документов защиты: рецензии профессоров МГУ, РАН, РГГУ, альтернативная экспертиза из Барнаула.

Это была наглядная иллюстрация битвы: бюрократическая отписка против академической науки.

— Встать, суд идет!

Судья вошла в зал стремительно. На ее лице не было привычной маски безразличия. За эти дни она, казалось, поняла, что стала заложницей чужой игры. Игры, в которой ставки были сделаны в кабинетах РАЦИРС и Минюста, а расплачиваться репутацией приходилось ей, рядовому судье районного масштаба.

Заседание началось с атаки защиты. Михаил, адвокат общины, решил не давать прокурору опомниться. Он взял в руки текст кемеровской экспертизы, тот самый документ, который должен был стать смертным приговором для книги.

— Ваша честь, — начал Михаил, и его голос звенел в тишине зала. — Мы много говорили о предвзятости. Но давайте посмотрим на факты. Перед нами документ, который обвинение называет научным трудом. Однако даже внутри этого «труда» нет единства.

Он открыл страницу с выводами.

— Обратите внимание: религиовед, член экспертной комиссии, черным по белому пишет: «Экстремизма в книге нет». Это вывод специалиста, привлеченного самим следствием! Но прокуратура игнорирует мнение религиоведа и строит обвинение на выводах лингвиста и психолога.

Михаил сделал паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих.

— А теперь о лингвисте и психологе. Мы провели анализ их текстов. Их выводы совпадают местами буквально слово в слово. Это не научная работа, Ваша честь. Это копипаст. Это имитация деятельности.

Прокурор сидела, опустив голову. Ей нечего было возразить. Она знала, что адвокат прав. Она знала, что экспертиза «сшита белыми нитками». Но у нее был приказ.

— Более того, — продолжал Михаил, доставая следующий документ. — Мы видим, что эксперты используют формулировки, не имеющие юридического смысла. Они пишут, что в книге содержатся высказывания, оскорбительные «для неопределённой группы лиц». Ваша честь, что такое «неопределенная группа лиц»? Как можно оскорбить того, кого нельзя определить? Это правовой нонсенс.

Дмитрий слушал и вспоминал лица этих экспертов. Их бегающие глаза, их неспособность объяснить собственные термины. Они писали о «манипуляции сознанием», но когда их просили дать определение, они терялись. В самом тексте экспертизы они были вынуждены признать «крайнюю неоднозначность выражения «манипуляция сознанием»», но все равно использовали его.

Защита перешла к главному калибру. На стол судьи легла рецензия доктора филологических наук из Института русского языка имени Виноградова РАН.

— Ведущие ученые страны, академики, профессора утверждают: выводы кемеровских экспертов не являются обоснованными. Они противоречат методологии науки. Это не экспертиза. Это идеологический памфлет.

Судья перебирала листы. Она видела справку из Томского государственного университета, которая поступила ранее. В ней администрация вуза официально заявляла, что не уполномочивала своих сотрудников проводить экспертизу по первому запросу. Это был удар в спину обвинению от самой системы образования. Даже университет не хотел мараться об этот процесс.

— Ваша честь, — вступил второй адвокат. — У нас есть заключение Лингвистического экспертно-консультационного центра города Барнаула. Доктора наук, профессора. Сто двадцать страниц детального анализа. Их вывод однозначен: признаков экстремизма нет. Призывов к насилию нет.

Прокурор попыталась вяло огрызнуться: — Но там говорится об ограничении свободы женщин... О превосходстве веры...

— В любой религии есть постулаты о правилах поведения и истинности своего пути, — парировал Михаил.

— Если мы начнем судить за это, нам придется запретить Библию, Коран и Тору. Вы готовы создать такой прецедент?

В зале повисла тишина. Вопрос был риторическим, но ответ на него знал каждый. Создание такого прецедента означало бы конец религиозного мира в России. И, судя по реакции Индии, конец внешнеполитической стабильности тоже.

Судья объявила перерыв для вынесения решения.

Эти часы ожидания были самыми тяжелыми. Дмитрий, Раджив и Михаил вышли в коридор. Они не говорили. Слова закончились. Осталось только ожидание удара молотка, который либо разобьет их жизни, либо разобьет оковы абсурда.

Раджив проверял новости на телефоне. — Индия не спит, — шепнул он Дмитрию. — Там сейчас вечер, но люди ждут.

Наконец, дверь зала открылась. Секретарь пригласил всех внутрь.

Судья вошла и встала за кафедру. Она выглядела уставшей, но решительной. Она держала в руках лист бумаги, который весил больше, чем все тома уголовного дела.

— Именем Российской Федерации...

Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Сердце билось где-то в горле.

— ...суд решил: в удовлетворении заявления прокуратуры города Томска о признании книги «Бхагавад-гита как она есть» экстремистским материалом — отказать.

Зал выдохнул. Это был не просто вздох облегчения. Это был звук, с которым выходит воздух из пробитого колеса огромной, страшной машины.

Суд не нашел оснований для признания книги экстремистской литературой... Книга представляет собой одну из интерпретаций священного индуистского писания... Текст не содержит высказываний побудительного характера, призывов к враждебным или насильственным действиям...

Дмитрий почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он опустился на скамью. Елена, сидевшая рядом, заплакала. Тихо, беззвучно, закрыв лицо руками.

Это была победа. Безусловная, чистая победа. Суд признал то, что было очевидно любому здравомыслящему человеку: нельзя судить веру по статьям Уголовного кодекса. Нельзя называть экстремизмом призыв к любви и самопознанию.

Но когда первая волна эйфории схлынула, Дмитрий посмотрел на прокурора.

Женщина в синем мундире не выглядела раздавленной. Она была недовольна, раздражена, но не испугана. Она собирала свои бумаги с деловитым видом человека, который проиграл партию, но не турнир.

— Мы будем подавать апелляцию, — бросила она журналистам, проходя мимо камер. — Мы считаем решение необоснованным.

Раджив подошел к Дмитрию. В его глазах не было торжества.

— Ты слышал? — спросил он.

— Слышал. Они не успокоятся.

— Дело не в этом, Дима. Посмотри на экспертов.

Дмитрий перевел взгляд в угол зала, где сидели представители обвинения. Те самые люди, которые написали лживое заключение. Те, кто скопировал тексты с сайтов Дворкина. Те, кто подвел страну к грани дипломатического разрыва.

Они спокойно надевали пальто. Никто не надел на них наручники за дачу ложных показаний. Никто не вручил им повестку за разжигание межрелигиозной розни. Никто не обвинил их в мошенничестве или некомпетентности.

— Они уходят, — сказал Раджив, и в его голосе звучала горечь. — Они совершили преступление против правды, против науки, против людей. И они просто идут домой ужинать.

Это было страшное открытие этого дня. Механизм, создавший это дело, остался цел. Суд спас книгу, но он не осудил систему, которая пыталась ее уничтожить.

Лжеэксперты остались экспертами. РАЦИРС остался уважаемой организацией.

— Это пиррова победа? — спросил Дмитрий.

— Нет, — ответил Михаил, подходя к ним. — Это победа в битве при отступлении. Мы отбили атаку. Мы спасли святыню. Но враг не разбит. Он просто перегруппировывается.

Они вышли из здания суда. На улице уже стемнело. Снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом. Люди с плакатами встретили их криками радости. Кто-то раздавал сладости. Кто-то пел.

Дмитрий смотрел на эти счастливые лица и пытался улыбаться. Он должен был радоваться. Его не посадят. Книгу не сожгут. Его жена сможет вернуться в школу.

Но внутри, где-то очень глубоко, сидела заноза. Он знал, что завтра Максим Степаненко снова напишет на своем сайте гадость. Он знал, что прокуратура напишет апелляцию. Он знал, что где-то в Москве Дворкин уже придумывает новый план, как назвать черное белым.

Раджив достал диктофон, чтобы записать свои мысли по горячим следам.

— 28 декабря 2011 года. Томск. Суд отказал прокуратуре. Здравый смысл восторжествовал. Но этот триумф имеет горький привкус. Мы увидели, как легко можно создать дело на пустом месте. Мы увидели, как «экспертиза» превращается в оружие террора. И самое главное — мы увидели, что у этого оружия нет предохранителя. Единственное, что остановило их сегодня — это международный скандал. А что будет с теми, за кого некому заступиться?

К ним подошел Виктор Петрович. Старик плакал, не стесняясь слез.

— Отстояли, Дима! Отстояли! — он тряс руку инженера. — Есть правда на земле!

— Есть, Виктор Петрович, — мягко сказал Дмитрий. — Но ее нужно защищать каждый день.

В этот момент у Дмитрия зазвонил телефон. Это был номер, с которого ему звонил «доброжелатель» перед судом. Дмитрий колебался секунду, потом ответил.

— Слушаю.

— Поздравляю, — голос был сухим, лишенным эмоций. — Вы выиграли раунд. Но не обольщайтесь. Книгу мы, может, и оставим. А вот людьми займемся плотнее.

Гудки.

Дмитрий медленно опустил руку. Радость толпы вокруг казалась теперь далекой, словно за толстым стеклом.

— Кто это? — спросил Раджив, заметив, как изменилось лицо друга.

— Никто, — ответил Дмитрий. — Призрак.

Он посмотрел на здание суда. Окна уже гасли. Фемида сделала свое дело и отправилась спать. Но те, кто дергал ее за ниточки, не спали.

Дмитрий понял, что этот процесс был не просто судом над книгой. Это был краш-тест. Тест на прочность общества. Тест на способность сопротивляться лжи. Они прошли этот тест. Но экзаменаторы остались недовольны результатом. И они обязательно назначат пересдачу.

— Пойдемте, — сказал Дмитрий. — Нам нужно отдохнуть. Завтра будет новый день.

Они шли по заснеженному Томску. Три человека, которые приостановили машину репрессий. Инженер, журналист и адвокат. Они сделали невозможное. Но каждый из них понимал: подпись судьи под решением — это не точка. Это многоточие.

В кармане Дмитрия лежал экземпляр «Бхагавад-гиты». Книга была спасена. Но пока он шел домой, ему казалось, что он несет не книгу, а хрупкий огонек свечи сквозь ураган. И хотя ветер на секунду стих, тучи над головой никуда не делись.

А где-то в кабинетах, где пахло дорогой кожей и властью, уже писались новые методички. Уже готовились новые списки «нежелательных». И механизм, который на секунду заклинило от индийского песка, уже смазывали свежим маслом ненависти, готовя к новым оборотам.

Приговор был отменен. Но доказательства того, что приговор был подготовлен заранее, остались лежать на столе истории, никем не востребованные для наказания виновных. И это молчание закона звучало громче любых судебных речей.