17-Предательство
— Что вы делаете с моей сестрой?! — голос Кимидзюки сорвался на пронзительный крик, в котором плескались первобытная ярость и животный ужас. Его пальцы судорожно вцепились в рукоять меча, костяшки побелели. Разум отключился, остался лишь один слепой, всепоглощающий порыв — защитить, спасти, разорвать угрозу. Он ринулся вперед, подчиняясь инстинкту.
Но он не успел и шага сделать.
Мир сузился до вспышки отполированной стали. Лезвие катаны Гурэна, холодное и безжалостное, пронзило его в живот, остановив молодой гнев как гром среди ясного неба. Леденящий клинок вошел в плоть с коротким, мокрым, хлюпающим звуком — отвратительным и окончательным. Острая, жгучая волна боли пронзила Кимидзюки, вырывая из его горла не крик, а короткий, прерывистый выдох. Он замер, глаза расширились от шока, не веря в металл, разорвавший его тело.
— Не двигайся, сопляк, — прозвучал голос Гурэна. Он был тихим, ровным, и оттого — смертельно опасным. В нем не было ни злобы, ни волнения, ни торжества. Лишь абсолютный, бездушный холод, от которого кровь стыла в жилах у всех присутствующих. Этот холод был страшнее любой ярости.
Ребята застыли, парализованные увиденным. Воздух стал густым и тягучим, как смола. Их мозг, отказываясь верить, пытался перезагрузить реальность, но картина не менялась: их товарищ, их опора, пронзил их же друга. Предательство, острое как лезвие, разворачивалось у них на глазах.
— Что за черт тут происходит?! Объяснись, Гурэн! — выкрикнула Катя. В ее голосе, сорвавшемся на высокой ноте, дрожали и горький гнев, и неподдельный, леденящий душу страх.
Юичиро, не медля ни секунды, отреагировал действием. Его лицо исказила гримаса ярости и боли. Он направил свой меч на бывшего союзника, молниеносный выпад, направленный в сердце измены. Но Гурэн даже не сдвинулся с места. Его катана описала в воздухе короткую, изящную дугу. Легким, почти небрежным движением, словно отмахиваясь от назойливой мушки, он отбил клинок. Оглушительный звон стали, чистый и высокий, прокатился по гробовой тишине, отзываясь эхом в костях.