Глава 2 Невозможная Поля

Палата ожогового отделения на восемь коек слепила белизной стен, но подкрашенная свежей краской светло-зелёная полоса нервировала Олесю, вырывая из памяти воспоминания о детстве, когда она после двух операций по выпрямлению и удлинению деформированной с рождения правой руки, проходила реабилитацию в Казани.

Её соседки, по большей части взрослые и пожилые женщины, непрестанно верещали, и Олеся прекрасно их понимала – болтовня и шутки приглушали ноющую боль от ожогов и помогали скоротать время.

В первые дни Олеся лежала в забытьи от обезболивающих, и редкие мгновения бодрствования были связаны только с болью от смены марлевых повязок, а каждый пшик медицинского аэрозоля когтями царапал обожженную кожу.

Справа от неё лежала бойкая старушка – тётя Тома, которая шла на поправку после несчастного случая на химическом заводе, где она работала технологом. Знавшая всё и обо всём, тётя Тома ко всем лезла с советом… ко всем, кроме Олеси. Приходившие на третий день следователь и участковый начисто отбили не только у неё, но и у всех остальных пациентов желание общаться с Олесей. Впрочем, ей было всё равно.

Слева, у окна лежала красивая девушка лет двадцати пяти с перевязанной рукой. Короткостриженая, с осветлёнными волосами, она не могла ни минуты усидеть на месте и постоянно порхала по палате. Её положили через день после того, как Олеся прекратила приём обезболивающего, и девушка, представившись Полей, живо присоединилась к разговорам. Снабжая свою речь пошлыми шутками и забористыми, даже по меркам мужчин, словечками, Поля столь смутила собеседниц, что впервые за всё время пребывания Олеси в больнице разговоры в палате затихли.

Так прошёл день, и вечером Олеся, ворочаясь в тщетной попытке найти удобное положение для раненого тела, понемногу засыпала, как вдруг край одеяла приподнялся, и, не успела она закричать, как к её губам прильнул холодный палец.

-Что развалилась, двигайся. – Узнала она шёпоток Поли. – Вот, хорошо. Только руку, уф, наружу выну. Ну, будем знакомы. Аполлинария.

-Олеся.

-Очень приятно. Вообще, я своё полное имя терпеть не могу, но, раз уж знакомимся, сама понимаешь, «нобилес облидж». – Поля тихонько рассмеялась, и Олесю окутал фруктовый аромат её духов. – Зови меня Поля, а я тебя буду звать… Леся. Договорились?

-Угу.

-Любезностями обменялись, теперь к делу – рассказывай, как здесь очутилась.

-Да я… А почему тебе это интересно?

-Да все уже о себе растрепались, одна ты червячком лежишь  Вот я и думаю, может, у тебя случай не такой… приземлённый что ли. Нет, тётя Тома тоже молодец, даже жизнь спасла непутёвому работничку, но остальные… Ну какая романтика пьяной в мангал упасть? Или, как Светка… А-хах, ну вот когда женщине ремонт машины удавался, а у этой, видишь ли, двигатель перегрелся, решила «пар выпустить». Механик! Так что давай, колись, как сюда попала.

Олеся не знала, почему ей захотелось высказаться новой знакомой, но, начав с пьяного поступка маминого сожителя, она продолжила рассказывать о своей странной и, что уж отнекиваться, грустной и пустой жизни. О годах после смерти отца и переездах с место на место, о сменяющих друг друга «милках» её матери, о том, как светлая и чистая квартира – их с мамой уютный мирок, превращалась в гадюшник, и место книг и прабабушкиных сервизов заняли пустые бутылки и заначки. Взахлёб, с исступлённостью, чтобы не разреветься, Олеся рассказывала о том, как первый раз сшила для себя и матери одинаковые платья, и как мама гордилась ей, и как… как всё рухнуло в один день, когда мама, придя домой в одной сорочке, привела под руку очередного собутыльника. Она продала платье, а после исчезли и ткани, и начатые кройки, и старая швейную машинку…

В какой-то момент её слова перешли в глухие рыдания, и Поля, подложив здоровую руку ей под шею, обняла её. «Тихо-тихо. Ну-ну, подруга, придёт время, посмеёмся с тобой» - шептала ей Поля. То ли от её слов, то ли от того, что она излила душу, Олесе полегчало, и даже мучившая её боль отступила.