ГЛАВА37- «Выбор»

«Есть любовь, которая сильнее всех законов, выше всех правил. Она или погубит, или спасёт.»
Федор Достоевский.

— Как думаешь, сколько Адаму понадобится, чтобы стереть с лица земли весь род Форестов? — спросил Доминик, не глядя на Энцо.

Энцо, стоя у грязного окна с видом на ночные огни порта, хмыкнул. Он покрутил в пальцах стакан с недопитым коньяком.

— Ставлю три сотни, что через неделю от них и следа не останется. Парень горит, как гремучая смесь. Жаждет уничтожить всё и сразу.

Доминик медленно повернул голову, и в его глазах мелькнул рисковый огонёк. Он стряхнул пепел с сигары.

— Пятьсот. На четыре дня.

_______________________________

Комната Винсента всегда была спокойной.

Тяжелые бархатные шторы, некогда отсылавшие к роскоши, теперь были всегда полузадернуты, отсекая внешний мир. Они пропускали лишь тонкие, пыльные лучи света, которые ложились на ковер призрачными полосами. Единственным постоянным источником освещения была лампа на прикроватной тумбе — ее желтый, тусклый свет не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены и неподвижную фигуру на кровати.

Часами, днями здесь ничего не менялось.

Только мерное, механическое шипение и щелчки аппарата искусственной вентиляции легких.
Только едва уловимое движение грудной клетки под одеялом.
Только редкое, осмысленное моргание век — единственный мост между сознанием, запертым внутри, и миром снаружи.

Это была жизнь, застрявшая в лифте между этажами «быть» и «не быть». Вечное ожидание, которое никогда не закончится.

Дверь открылась не сразу.

Сначала послышался глухой удар о стену — будто кто-то неточно рассчитал движение. Потом — скрежет металлической ручки, которую вывернули с излишней силой. Затем — шаг.

Он был неровным. Тяжелым. Будто человеку приходилось волочить за собой не только свое тело, но и весь груз того, что случилось за этот день.

Это был Адам.

Он едва держался на ногах. Его темный пиджак был расстегнут и сполз с одного плеча, дорогая белая рубашка мятая, с темным пятном на груди. Воротник расстегнут и перекошен. Галстука нигде не было видно. Темные волосы, обычно безупречно уложенные, были растрепаны, словно он много раз судорожно проводил по ним пальцами, пытаясь собраться с мыслями.

В его правой руке, сжимающей горлышком, болталась почти пустая бутылка односолодового виски. Дорогой выдержки. Теперь — просто емкость для забвения.