Глава 3: Анимаги.

Ноябрь, 1975.

Больничное крыло пропахло лекарствами и той особенной, тошнотворной сладостью, которая бывает только в больницах. Эва сидела у койки Римуса, и он лишь изредка, словно через силу, переводил на неё взгляд. Лицо его было бледным, почти прозрачным — живым в нём оставались разве что глаза, да и те угасали.

Приближалось полнолуние, и для Римуса это было не просто астрономическое явление. Это был час, когда он переставал быть учеником Хогвартса и превращался в воплощение страха, в опасность, затаившуюся под человечьей кожей.

Почему? Ликантропия. Всё началось, когда ему было пять — в тот день, в тот миг, когда парнишку укусил один оборотень.

Эвтида взяла его холодную ладонь, провела по ней пальцами, словно пытаясь согреть. Говорить было бесполезно — Римус не услышит, не поверит, что её не пугает то, кем он становится. Что она остаётся.

Поттер любила Люпина. Всем сердцем. Как друга, конечно. Но видеть его таким — обессиленным, отстранённым, почти нездешним — было сродни западне, из которой нет выхода.

— Я сегодня прочитала один магловский роман, — сказала она, кривя губы в слабой усмешке. — Случайно купила в киоске в Нью-Йорке, когда мы были там с родителями. Принесу тебе — там такие сцены, что ты улыбнёшься. Маглы, оказывается, умеют довольно годненько писать.

Люпин медленно повернул голову, посмотрел на неё.

— Ты не устала здесь сидеть?

Эва качнула головой в такт молчанию.

— Я же с тобой.

Римус слабо улыбнулся — едва заметно, скорее тенью, чем улыбкой.

— Спасибо тебе.

Эвтида вздохнула, поправляя край больничного одеяла.

— Если хочешь, почитаю твои любимые сонеты. У меня целый сборник с собой.

Она сказала это будто невзначай, но в голосе её звучала та особая, бережная теплота, которую он не мог не заметить — даже сейчас, когда всё внутри него казалось выжженным и пустым.

Римус кивнул.

Эва достала из сумки потрёпанный томик, перелистнула несколько страниц и начала читать негромко, почти шёпотом. Голос её струился ровно и спокойно, заполняя палату чем-то тёплым, что плохо вязалось с больничным холодом и запахом лекарств.

Она прочла два сонета, потом остановилась и задумчиво провела пальцем по корешку.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на него, — я в последнее время замечаю за моей любимой шайкой какие-то странности. Они часто исчезают вместе, перешёптываются, а когда я подхожу — замолкают. И у них какой-то… общий секрет. Я не понимаю, что происходит.