Глава 9
На пути в Нью-Йорк, в Милдтауне, мы ввязались в потасовку. Такое обычно случается, если мешать пиво с водкой и чесать языком в неподходящих местах, как это сделал обдолбанный Лу. Драка вышла кровавой и яростной: уличные ублюдки имели при себе биты с ножами, словно подручные средства, вроде носового платка или гребня. Этим нас застали врасплох, ибо вооружиться было нечем - отбивались кто-чем, в основном разбитыми бутылками.
Забияки бросились на нас, когда мы встали на защиту упоротого Лу, как стая бешеных псов - так и норовили разорвать нас на куски. Так что не обошлось без полиции.
Мы отсидели шесть суток, потому что за нас, в отличии от нажитых нами врагов, вносить залог для досрочного освобождения было некому. Дни выдались не из приятных: лежа в углу камеры и укрываясь одной лишь своей тонкой курточкой, я терпел боль сломанной в стычке руки. Боялся лишний раз пошевелиться, но еще в больший ужас приходил от мысли, что, быть может, не смогу играть на гитаре, которую столь сердечно полюбил. А между тем боль не отпускала меня даже во сне. Пришлось собрать все свое мужество в кулак, чтобы не расплакаться от непрекращающегося кошмара.
Парни в утешении читали стихи, плевались на равнодушных офицеров, что отказали мне в медицинской помощи. Буфф пожелал им поперхнуться бутербродами, которые они уплетали за обе щеки, походя на гигантских хомяков. Его ремарка вынудила меня улыбнуться сквозь адскую боль, притом впервые за долгое время. Кстати о времени - оно тянулось ненавистно долго, и я позабыл о чудном аромате цветов, о голубизне небосвода и о звучании ветра, теплоты солнца, о заразительных смешках и головокружительных танцах; забыл как прекрасен джаз и что ему нет замены. К забвению обратились цвета, все, кроме серого, которого так много вокруг меня. Жизнь утратила искры, и помнится, я тогда подумал, что оплакиваю человека несправедливо приговоренному к тюрьме - уж лучше смерть, чем заточение...
Но вскоре случилось чудо - Мэри, единственная, кто оставался на свободе, внесла за каждого деньги. Парни в восторге восхваляли её, чуть не задушив в объятиях, когда как мне было любопытно знать, откуда взялись финансы.
— Где ты раздобыла такую сумму? - спросил я, напуганный идеей, что она торговала собой, что было для неё не ново - в прошлом, рассказывала она мне по секрету, ей приходилось унижаться, чтобы не остаться на улице.
Это страшное испытание для женщины: продать свое тело, чтобы прокормить его; сломать гордость, и все равно улыбаться. Поранить душу, но остаться человеком. Наверное, это дар - пережить обиду нанесенную мужчинами, не очерстветь и помогать ближним. Об этом пишут в библии?
Я повторил свой вопрос, увидев нежелание Мэри отвечать мне.
— Я продала бабушкино золотое кольцо.
— Как! Это ведь память!
— Особенно поэтому. Порой лучше с ней расстаться, - ободряюще улыбнулась Мэри, — к тому же, я смогла помочь своим друзьям. У меня нет повода для грусти.
Спорить я не стал, да это и бестолку. Дело сделано.
После этого я помчался в ближайшую клинику. Доктор сказал, мне повезло: обошлось отеком, кости еще не успели неправильно срастись, что его поразило в немалой степени, поскольку прошло больше недели... Это никак чудо, волшебство! Мне хотелось отпраздновать свое счастье, но алкоголь был запрещен из-за препаратов. Пришлось полакомиться карамельным кофе.
Разумеется, я ходил в гипсе.
«В ближайшие месяцы никакой игры на гитаре, долой нагрузку, только лечебная физкультура и прогулки на свежем воздухе», - все, что я запомнил из слов доктора, поскольку выписку я зачем-то смял и бросил в урну.
Его наставления разрушали все мои творческие планы. От бешенства я едва не сломал вторую руку, однако Мэри нашла выход - впредь она писала под диктовку и мои стихи, короткие рассказы и поэмы. Спустя невыносимо долгих два месяца, после снятия гипса, наша обычная компания была готова отправиться в Нью-Йорк.