Глава четырнадцатая

5 октября 1998.

Сильный стук по стёклам — это был шум, заставивший Шарлотту проснуться, резко вскочить с кровати. Она с трудом посмотрела через стекло, на то, как сильно идёт дождь этим утром.

Девушка оделась, спустилась вниз, хлебнула пару раз жгучего бодрящего кофе, который только сварился и даже не успел остыть. Она встрепенулась, окликнула Зэена, оповестив о своей готовности.

Дэн встал со стула, а сидел Herr Зэен уже достаточно давно (водитель нередко просыпался около пяти часов утра, готовил завтрак, варил кофе для Шарлотты и сидел в одиночестве; не то, что бы ранний подъём приносил этому человеку почтенного возраста огромное удовольствие... у него болела спина, присутствовали боли, с которыми он просто напросто не мог справиться при помощи лекарств, процедур, поэтому частенько ночами ему не спалось. Он считал это наказанием Божьим за грехи юности, хотя о том, какие же были эти грехи, старик предпочитал не рассказывать).

— Всё в порядке, Шарлотта? — Уточнил Зэен, сидя за рулём, заметив беспокойство на лице Шварц через зеркало заднего вида.

— Не знаю... — Произнесла она неуверенно и уткнулась взглядом вниз, прямо на туфли, на которые попало пару капель дождевой воды.

— А вы подумайте, — с улыбкой сказал водитель и завернул налево.

— Предчувствие, — встрепенулась она, не сказав больше ничего до конца поездки.

Слово прозвучало так, будто его произнёс кто-то другой, но точно не она. Шарлотта взглянула в окно, на прозрачные капли, катившиеся по стеклу. Она закрыла глаза и откинула голову на подголовник. Она вспомнила о своём предыдущем сне: путаница смутных форм, чьи-то непонятные голоса. Шарлотта помнила отчётливо лишь куклу, она будто снова её видела. Всё было до жути детализировано. Эта кукла была подвязана на ниточки, которые резко подёргивали чьи-то здоровые лапищи непонятного серого цвета, такие кривые пальцы, неаккуратные ногти, будто это совсем не человек, а мертвец какой-то. Взгляд марионетки был знаком до ужаса, но чей же он... Картина была такой тёмной и мрачной, что скорее хотелось открыть глаза, словно снова проснувшись. О воспоминании того, как с грустью, неимоверной усталостью двигалась эта кукла (она была одета во что-то полосатое и почти чёрное), становилось не по себе, внутри будто завязался какой-то узел, тугой, неприятный, давящий.