Часть 3.
БОНЯ
Не, ну ваще нормально да? Я, значит, вчера весь день клубнику с котами изучал, образовывался, а он лосяру в кино позвал! Где лосяра, а где Я!? Этот горбатый стопроц не знает, что у котяр у всех член в пупырышку! Я-то изучил, я теперь знаю! Когда увидел, чуть со стула не рухнул! И даже не в пупырышку, а в какие-то сосочки с ворсинками! Лосяра это как увидит, то в обморок ёбнется! Стопроц!
Я не стебусь. Просто обидно мне.
Не, ну а вам бы не было? Я же уже настроился! Думаю, ну пох что с ворсинками, может так даже лучше. Я-то не знаю, колокольчик жеж ёбаный. Ох-х-х-х... Сука-а-а-а.
В зеркало глянул, как всегда охуенчик, а на душе котяры скребут. Котяры бля!
Шортики поправил и на работу, на Томарчике отыгрываться. Я не злобный, просто обидно мне. На лосяру меня променял! Где я, а где лось!? Этот котяра слепой что ли???
В магазинчик пришёл, злой весь, мамка чего-то на кассе возится, Томар между вешалками ныкается, всё как обычно. Ну, я к Томарчику подваливаю и давай стебаться, просто, чтобы развеяться:
— Ты сегодня особенный, — говорю и в рожки ему поддув выдуваю, лёгонький бриз так сказать.
Он ушками дрыгнул и носик свой насухую тереть. Вижу, что держится, язычок внутри ротика прячет, контролит.
— В подсобку не хочешь сходить? — предлагаю.
Я даже через шерстку его светло-рыжую вижу, как у него щёчки заполыхали.
— Бониами...
И началось: «У нас с вами папа один, как вы можете?» И чё бля, что батя один? Мы же не оленят стругать собираемся. Так, потеребонькаемся чуточку. Если на то пошло, то на нашей делянке все оленята нам братья и сёстры. И чё делать? Не трахаться теперь? Я ему всё это говорю, а сам опять к его хвостику пахом пристраиваюсь. На рожки его смотрю, там уже чуть поболя отросло, пушочек виднеется, махонький такой. Ну я возьми, да язык свой выпусти. Как начал ему эти рожки наяривать, сам от себя не ожидал! Как муравьед какой, быстро-быстро! По каждому бугорку прошёлся и губёшками ещё пообхватил, погрел. Язык ходуном, пушочек намокает, рожки краснеют...
— Боня! — мамка некстати, — Принеси рубашек на двадцать шестой!
— Скока!? — спрашиваю.
— Штук двадцать!
— Так точно, кэп!
Отстраняюсь, а сам на рожки Томарчика дыбаю. Клёвые. Поднабухли даже. Красненькие такие стали, милашные. Надо притормозить, мамка заметит, устроит мне кипишь.